Как стало известно, палестинские группировки, неподконтрольные Хамасу, обстреляли в пятницу утром израильский Ашкелон. Специальный координатор ООН осудил обстрел Израиля. Израиль в данной ситуации не придумал ничего другого, как тоже применить силу в густонаселённом палестинском анклаве (плотность населения в секторе Газа равна плотности населения в Берлине). Что можно сказать по этому поводу? Сущность политиков известна: они борются за власть и её удержание любой ценой, в том числе ценой человеческих жизней. Это, как правило, приводит не только к потерям жизней на противоположной стороне, но и на своей собственной. Хотелось бы надеяться, что народ когда-то выразит своё отношение к таким политикам и отправит их как минимум на свалку истории. И это касается не только палестинских политиков: эскалация конфликта со стороны властей Израиля была бы глупейшей ошибкой и преступлением, в том числе, против собственного населения, преступлением, которое нельзя прощать.
Также обсуждение здесь.
31.07.2010
О тостах и пожеланиях.
В нашем коллективе на праздновании ДР не принято просто пить, есть и улыбаться имениннику... Подобные мероприятия обязывают каждого произнести тост.
В этом году мой начальник был как всегда оригинален :-) Он пожелал..., а точнее даже "подарил", 12 дней счастья))) Это смешно звучит и тем не менее... "12 счастливых дней" означало, что в этот период коллектив обязуется любить меня по-особенному)))
Коллектив у нас и так в общем то дружелюбен, но вот начальник практически каждый день напоминал мне о моих 12-ти счастливых днях, предлагая приходить попозже и уходить пораньше с работы, начиная грузить меня какой-нибудь беседой, тут же вспоминал счет счастливых дней, и говорил, чтобы я расслабилась, т.к. он сам все решит)) В общем, было забавно, что такой щедрый "подарок" со стороны руководителя все-таки в чем-то, да, воплотился.
Я же, чтобы использовать ресурс счастливых дней по полной..., решила не тянуть с заявлением на отпуск, поэтому - 11-тый день стал по-особенному счастливым :-)
В середине августа лечу в Киргизию на Иссык-Куль!!!
В нашем коллективе на праздновании ДР не принято просто пить, есть и улыбаться имениннику... Подобные мероприятия обязывают каждого произнести тост.
В этом году мой начальник был как всегда оригинален :-) Он пожелал..., а точнее даже "подарил", 12 дней счастья))) Это смешно звучит и тем не менее... "12 счастливых дней" означало, что в этот период коллектив обязуется любить меня по-особенному)))
Коллектив у нас и так в общем то дружелюбен, но вот начальник практически каждый день напоминал мне о моих 12-ти счастливых днях, предлагая приходить попозже и уходить пораньше с работы, начиная грузить меня какой-нибудь беседой, тут же вспоминал счет счастливых дней, и говорил, чтобы я расслабилась, т.к. он сам все решит)) В общем, было забавно, что такой щедрый "подарок" со стороны руководителя все-таки в чем-то, да, воплотился.
Я же, чтобы использовать ресурс счастливых дней по полной..., решила не тянуть с заявлением на отпуск, поэтому - 11-тый день стал по-особенному счастливым :-)
В середине августа лечу в Киргизию на Иссык-Куль!!!
Суд с участием присяжных – конструкция хрупкая, и рассыпается часто, не дожив до вердикта. Но не потому, что не просто по многу месяцев сохранять коллектив из двенадцати членов коллегии и нескольких запасных, при том, что люди эти обременены ещё и прежней работой, и семьёй. Жизнь показывает, что присяжные, давшие согласие вершить судьбы других, как правило, понимают, какой груз ответственности берут на свою совесть, а из процессов уходят вовсе не по своей воле. К примеру, дело о покушении на Чубайса до нынешнего процесса слушалось тремя коллегиями присяжных заседателей, и первые две коллегии распались не сами по себе, они были развалены тандемом обвинения с судьей.
Как поведали нам адвокаты, участвовавшие в тех судебных слушаниях, в первой коллегии присяжных, когда в ней не оставалось уже запасных, вдруг обнаружилось, что одна из народных заседателей оказалась пациенткой наркологического диспансера, что категорически запрещено законом. Присяжная сама была ошарашена новостью и отрицала в суде данный факт, но прокурор предъявил невесть откуда взявшуюся справку, и вся коллегия пошла «под нож» вместе с уже полгода слушавшимся процессом. Вторая коллегия прекратила свое существование, также перевалив за половину судебных слушаний. Старшину тех заседателей обвинили в недоплате налогов, о которых он сном-духом не ведал, и по формальным причинам распустили коллегию, заподозренную в симпатиях к обвиняемым. В третьей коллегии, в той, что всё-таки стойко продержалась до оправдательного вердикта, прокуратура тщательно отслеживала настроения её членов, и малейшее недоверие кого из них к аргументам обвинения через улыбку, усмешку, нахмуривание бровей или недовольное хмыканье, аукалась отставкой. Придравшись к одной из присяжных за то, что она шла по лестнице впереди адвоката защиты и на миг поравнялась с ним на лестничной площадке, о чем доложила в суде бдительная, как Павлик Морозов, секретарь суда, обвинители устранили неугодную в назидание остальным. Так что если Вы - присяжный заседатель, и желаете оставаться таковым до оглашения вердикта, срочно заплатите все налоги, желательно, на год вперед, уточните, не числитесь ли Вы «совершенно случайно» в каком-нибудь из диспансеров. Да, и непременно обходите околицей представителей защиты, чурайтесь их, как холеры, избегайте с ними даже здороваться. Целее в коллегии будете!
Однако, прокуратура - контора творческая и помимо фантастов-следователей там есть неплохие сценаристы-постановщики, которые понимают, что разгонять самим коллегию за коллегией не только бездарное лобовое решение проблемы, но и чревато брожением у граждан страны подозрений в недемократичности судебной системы страны вопреки утверждениям самого Президента-юриста. Поэтому изящнее будет, если неугодная обвинению коллегия присяжных рассыпется вроде как сама по себе, по собственной, так сказать, инициативе. Нанотехнология подобного разгона присяжных «по собственному желанию» отрабатывается сейчас на четвертом процессе по делу о покушении на Чубайса.
В чем суть технологии? Присяжным было обещано, что к маю обвинение с защитой закончат предъявлять доказательства и в начале июня присяжные смогут вынести вердикт. Но проходит и май, и июнь, и июль… Дело не кончается. Кошмарная жара изнуряет всех участников процесса, кроме прокурора и представителей Чубайса, которые жароустойчиво предъявляют присяжным все новые и новые «дополнения по делу», и не важно, что это никакие не новые дополнения, и не новые вовсе, и не дополнения, а по второму и третьему кругу всё те же уже набившие оскомину «доказательства» обвинения, а если и новое что, то и близко никакого отношения к фактическим обстоятельствам дела не имеющее. И конца края этой муке не видно, а дома - дети, работа, рухнувшие планы на отдых… И, кажется, что вроде всё, закончило обвинение, ан нет, новая затяжка, зачитывается целое досье оформления российского гражданства гражданской женой Роберта Яшина Натальей Савенко в … 2007 году. Какое это имеет отношение к событиям 17 марта 2010 года?! Только одно, хоть и беззаконный, но повод ещё потянуть суд и ещё… Затяжка, еще затяжка… Цель прокуратуры одна, чтоб, не выдержав измора, издевательства над здравым смыслом и людьми, встали возмущённые присяжные и ушли. И обвинение сохранит явно потерянное в процессе своё лицо, и потрясающий удар по институту присяжных, единственной на сегодня оставшейся форме участия народа во власти.
Именно об этом были все наши мысли, когда мы слушали очередные «дополнения по делу», представленные обвинением в данном судебном заседании.
Процесс начался с того, что прокурор Каверин потребовал (Каверин давно уже ничего не просит у суда, он с самого начала дополнений надиктовывает судье Пантелеевой, что ей надо «удовлетворять» по требованию обвинения), так вот Каверин потребовал по новой зачитать детализацию телефонных соединений подсудимого Найденова, присланную компанией «Вымпелком» по его запросу.
«Данная детализация имеет теперь в себе названия базовых станций, - уточнил прокурор, - и она оказалась более полной по сравнению с детализацией, представленной следствию и зачитанной ранее».
Изумленный Найденов тут же отыскивает в деле запрос судьи Козлова, который еще в 2006 году официально от имени суда просил у «Вымпелкома» эту детализацию с базовыми станциями и ему, федеральному судье!, «Вымпелком»официально ответил, что запрашиваемые судом данные на период 2004 – 2005 годов не сохранились. Изумлённая не меньше Найдёнова защита попросила предъявить присяжным запрос судьи Козлова, имеющийся в деле, и ответ «Вымпелкома» на его запрос, против чего, естественно категорически восстал Каверин, как всегда явивший суду блестящий образец прокурорской софистики, густо замешанной на чувстве подавляющего превосходства: «Да, мною в кампанию «Вымпелком» был направлен запрос о представлении в суд детализации переговоров подсудимого Найденова, и то, что я получил, - это восстановленная детализация! Анализируя показания Найденова, я пришел к выводу, что подобная детализация на руках у Найденова имеется, поскольку он называет в показаниях те места, где действительно зафиксированы его звонки. И это что же – по памяти?».
Похоже, чувство превосходства порой затмевает рассудок обвинителя, ибо прокурор представил, по его собственным словам, документ, который подтверждает, а не опровергает показания Найденова.
Что же такое «восстановленная детализация»? Реставрированный памятник письменности, отысканный в архивах «Вымпелкома», или уточненный по показаниям Найденова, заново родившийся текст? Выяснить это в суде так и не удалось. Детализацию прокурор огласил перед присяжными, а вольные слушатели и судья получили благодаря этому часовую возможность для тихого сна. Но оглашать запрос судьи Козлова судья Пантелеева не позволила. Может, коллега Козлов её чем обидел, может, судья Пантелеева просто не хотела вспоминать, что помимо неё есть ещё на этом свете и другие судьи.
После зачтения верстовых столбцов цифр, присяжных вывели. Следующим номером прокурорского представления был удар по подсудимому Ивану Миронову. Из кипы бумаг прокурор извлек нечто, чем предполагал сразить подсудимого наповал: «Подсудимый Миронов неоднократно допускал в судебном процессе разглашение информации, которая строжайше запрещена законом».
Зал затаил дыхание, предвкушая продолжение шпионского скандала между Россией и Америкой. Но прокурор разочаровал: «В частности, Миронов говорил, что ему в тюрьме сломали ребра и проломили голову. По моему запросу из следственного изолятора получено личное дело и медицинская карта подсудимого. Я личное дело посмотрел: никаких документов, представляющих интерес для обвинения, не обнаружено. А медицинская карта представляет интерес для обозрения присяжных заседателей, поскольку она свидетельствует о том, что физическое насилие к Миронову не применялось».
Судья дозволила обсудить медицинскую карту.
Подсудимый Миронов: «Прокурор как всегда передёргивает факты. Я никогда не говорил, что меня избивали в тюрьме. Меня избили при задержании, а не в тюрьме. Медицинского обследования сразу после задержания не было. Медицинские справки в карте не содержат ни томографии головного мозга, ни рентгеновского исследования. Но даже и в этой карте имеются сведения о резком снижении зрения и головных болях как последствиях сотрясения головного мозга. Но само по себе оглашение медицинской карты – это разглашение личных данных человека, что не допустимо ни по каким законам».
За права человека вступились адвокаты защиты.
Чепурная: «Данные о здоровье человека являются конфиденциальными, их оглашение является грубейшим нарушением прав подсудимого».
Михалкина: «Ходатайство прокурора Каверина меня уже не удивляет, потому что мы рассматриваем все, что угодно, кроме фактических обстоятельств дела. Сведения о группе крови подсудимого, о количестве флюорографий, о его давлении и пульсе за 2007-2008 годы – каким образом все это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела?».
Подсудимый Найденов напомнил прокурору о двойных стандартах в его медицинских экзерсисах: «На том основании, что суд раньше отказал в оглашении медицинской справки о побоях, проведенных в ходе моего задержания, а также медицинской справки о повреждении моей руки, прошу в оглашении такого же документа обвинения, если мы в равном положении находимся, отказать».
Судья надолго погружается в состояние здоровья Миронова, вчитываясь в анализы, листая описания его дыхания и сердцебиения. Идея равного положения сторон, высказанная Найденовым, ее всерьез зацепила. Теперь надо было эту идею грамотно применить к конкретному случаю. Судья величественно подняла голову и как подлинная защитница прав человека торжественно провозгласила: «Постановляю. Огласить в судебном заседании содержание медицинской карты Миронова. Суд исходит из необходимости соблюдения требований Конституции Российской Федерации о равноправии сторон. В предыдущих заседаниях подсудимый Миронов неоднократно заявлял о применении к нему физического воздействия. Суд не находит оснований для отказа стороне обвинения в предоставлении доказательств».
Вошли присяжные заседатели.
Прокурор встал в позу античной статуи: «Оглашается медицинская карта подсудимого Миронова во время пребывания его в тюрьме. Здесь приведены медицинские анализы, сведения о проведенных флюорографических исследованиях. 21 февраля 2007 года результат исследования – норма...». При всем честном народе прокурор долго и нудно поведывал присяжным заседателям, что у Миронова хронический гастрит и боли в коленных суставах, что он жаловался на боли в сердце, что у него упало зрение, и регулярно болела голова, повышалось кровяное давление... Все это с мельчайшими подробностями, с диагнозами, с конкретными датами осмотра врача...
Ощущение неловкое, даже гадливое. Нет, мы не услышали ничего предосудительного о болезнях подсудимого при озвучивании медицинской тюремной карты, просто каждый из нас подумал о том унижении, которое переживает человек, когда прилюдно перетряхиваются детали его нездоровья типа «язык обметан серым налетом». А ведь у большинства болячки покруче мироновского тюремного гастрита, да еще в самых разных, не доступных зрению местах организма, а ну, как кто-нибудь типа Каверина или Пантелеевой когда-нибудь возьмется их оглашать по делу или без дела. Был бы прецедент! Пусть Пантелеева хоть на миг представит себе, как Каверин с выражением и в полный голос читает в зале её медицинскую карту.
А ведь ещё совсем недавно суд был более целомудрен и берег человеческие тайны. Вспомнить хотя бы допрос потерпевшего Чубайса. Главный энергетик ныне нанотехнолог утверждал тогда, что его контузило, был звон в ушах, но когда сторона защиты поинтересовалась, обращался ли потерпевший к врачу, Чубайс с чувством оскорбленного достоинства ответствовал: «Нет, ну что вы!». И ни судья, ни прокурор, ни даже въедливая защита, которая сильно сомневается в том, что Чубайс вообще был на месте происшествия, не потребовали медицинской карты Чубайса за последующие после событий два года его жизни, чтобы предъявить ее для обозрения присяжным заседателям.
По тому, как страстно вчитывался в медицинскую карту Каверин, наслаждаясь, как музыкой, чтением чужих анализов, становилось ясно, что ни прежнее его поприще армейского политработника, ни нынешнее прокурорское не дают ему удовлетворения, и в рутине ненавидимых им буден остаётся, наверное, нереализованной мечта стать, может, стоматологом, может быть, проктологом, может, патологоанатомом, словом, поменять нынешнюю голубизну своих одежд на медицинскую белизну.
Следующим номером в программе обвинения после любителя медицинских тайн солировал адвокат Чубайса Шугаев. По этому случаю он предусмотрительно принарядился в малиновую рубаху, в какой обыкновенно на свадьбах щеголяют сельские гармонисты, и желтые штаны, в сочетании с малиновой зарей, делавшие его похожим на очень крупной величины певчего щегла.
Адвокат встал к трибуне, включил микрофон, откашлялся, как будто и в самом деле собирался петь, и проникновенным голосом возвестил, как конферансье на концерте объявляет репертуар: «Уважаемые присяжные заседатели, уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Справка о погоде!».
Вдохновенным голосом артист-самородок поведал о погоде, бывшей с десятого по восемнадцатое марта в районе аэропорта Внуково, метеорологическая служба которого и предоставила справку. При этом, как всякий подлинный творец, наш адвокат допускал вольное обращение с текстом справки, вставляя в нее собственные литературные вымыслы: «По вашему запросу сообщаем сведения о погоде в том районе, где произошло покушение на убийство Чубайса…».
Адвокат Першин справедливо возразил, что метеорологическая служба аэропорта Внуково, во-первых, не могла быть заранее осведомлена о покушении на Чубайса, когда собирала данные о погоде в марте, во-вторых, она вряд ли бы вписала эту душещипательную фразу в сухую погодную сводку, предназначенную для пилотов и авиадиспетчеров.
«Читайте по тексту», - потребовала судья.
Пойманный на творческой интерпретации документа Шугаев невозмутимо продолжал декламировать: «10 марта. Ночь. Количество осадков 4 мм, температура воздуха -8 градусов, влажность воздуха – 89 %, ветер северо-западный 5 метров в секунду. День. Облачно с прояснениями. Слабый снег. Количество осадков 2 мм…».
Зал приуныл. Слушать в сорокаградусную жару, что когда-то в Москве и её окрестностях стояли благословенные минус восемь и падал слабый снег, было невыносимо и выглядело изощренным издевательством над судом. Но пришлось терпеть, не освистывать же незадачливого декламатора. А тот, в свою пользу истолковав молчание аудитории, разнообразил репертуар новым сольником.
Все тем же голосом влюбленного трубадура Шугаев зачитал два письма из Департамента некоммерческих организаций Министерства юстиции России, в которых сообщалось о только что признанных экстремистскими двух изданиях, имеющих прямое отношение к настоящему делу. Это книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», которая, как убеждало следствие, явилась идеологическим основанием ненависти к Чубайсу, и статья Владимира Квачкова «Национальное восстание – да!». Адвокат поделился с присяжными радостной вестью, подоспевшей аккурат к вынесению вердикта: судебные решения о признании этих изданий экстремистскими были приняты вот только что, в марте и в мае 2010 года, причем по книге «Приговор убивающим Россию» на далекой Камчатке, где, как выразился подсудимый Иван Миронов, «это стоило Чубайсу дешевле всего». И не важно, что закон обратной силы не имеет, «мочить экстремистские издания в сортире» - долг и священная обязанность каждого законопослушного гражданина. Таков был проникновенный пафос речи адвоката Чубайса, обращенной к патриотическим чувствам присяжных заседателей.
Но все же в творческом состязании на артистизм и выразительность «дополнений по делу» по степени воздействия на зал победил не Шугаев, а представитель потерпевшего Чубайса Леонид Гозман. Его дополнения безоговорочно признаны присутствующими самыми впечатляющими в этот тягостный знойный день. Они и освежили, и взбодрили, и просветили, если кто еще чего не понял.
Гозман не блистал нарядом, как Шугаев, не изображал из себя античный монумент, как Каверин, Гозман негромким голосом, скромно сказал: «Господа присяжные, я хочу огласить документы о том, что было раньше там, где находится сейчас дача Чубайса. Это я говорю для того, чтобы опровергнуть утверждения защиты, что прежде на этом месте был детский садик РАО «ЕЭС». Справка администрации сельского поселения «поселок Жаворонки». Земельный участок 2,58 га, расположенный по адресу: пос. Жаворонки, улица Победы, на момент выделения его собственнику был свободен от объектов социального строительства и детских учреждений».
Гозман обвел глазами присяжных, но, не увидев должного эффекта от своей речи, вполголоса, доверительно, как матерый психотерапевт, добавил: «Вообще-то там была мусорная свалка. Участок принадлежит Вишневской Марии Давидовне. Здесь еще одна справка о принадлежности Марии Давидовне Вишневской еще одного земельного участка, в размере 0,9 га, там же в Жаворонках. А вот это свидетельство о браке М. Д. Вишневской и А. Б. Чубайса». Гозман взмахнул заверенной копией чубайсовских уз Гименея, в подтверждение того, что владелица трех с половиной гектаров бывшей мусорной свалки в центре элитного поселка Жаворонки – законная супруга главного энергетика и владелица всего, что нажито им непосильным трудом, чтобы не отняли.
Вот тут-то и достиг Гозман желанного эффекта. До зрителей дошло, наконец, что Чубайс, оказывается, радетель и благодетель всего жаворонковского народа, взял три с половиной гектара пустыря в центре элитной дачной местности, куда жители сносили и свозили ненужный хлам, куда ссыпали строительный мусор, пищевые, а, может, украдкой и ядерные отходы, а он, Чубайс, превратил эти брошенные, никому не нужные, обезображенные земли в цветущий рай! За что мы его только прихватизатором клеймим? Человек нашу землю украшает! Спасибо Гозману, просветил! Правда, не все в зале восхитились красотой подвига Чубайса, проворчав, чтоб отходы не пищевыми оказались, и уж если и поселился Чубайс на свалке, то пусть там действительно найдутся ядерные отходы. Ну, что ж, в нашей демократической стране каждый имеет право на собственное мнение.
Конкурс на лучшее «дополнение по делу» среди прокуроров и адвокатов Чубайса продолжается. Только какое это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела?! Неужели на самом деле ради одного – чтобы вконец измотанные присяжные, не выдержав глумления и издевательства над собой, хлопнули дверью на радость Чубайсу и его присным во главе с судьей Пантелеевой?
Следующее заседание в пятницу, 30 июля, в 10.00.
Проезд до суда: от станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Вход свободный. Нужен только паспорт. Зал 308.
Любовь Краснокутская.
(Информагентство СЛАВИА)
Как поведали нам адвокаты, участвовавшие в тех судебных слушаниях, в первой коллегии присяжных, когда в ней не оставалось уже запасных, вдруг обнаружилось, что одна из народных заседателей оказалась пациенткой наркологического диспансера, что категорически запрещено законом. Присяжная сама была ошарашена новостью и отрицала в суде данный факт, но прокурор предъявил невесть откуда взявшуюся справку, и вся коллегия пошла «под нож» вместе с уже полгода слушавшимся процессом. Вторая коллегия прекратила свое существование, также перевалив за половину судебных слушаний. Старшину тех заседателей обвинили в недоплате налогов, о которых он сном-духом не ведал, и по формальным причинам распустили коллегию, заподозренную в симпатиях к обвиняемым. В третьей коллегии, в той, что всё-таки стойко продержалась до оправдательного вердикта, прокуратура тщательно отслеживала настроения её членов, и малейшее недоверие кого из них к аргументам обвинения через улыбку, усмешку, нахмуривание бровей или недовольное хмыканье, аукалась отставкой. Придравшись к одной из присяжных за то, что она шла по лестнице впереди адвоката защиты и на миг поравнялась с ним на лестничной площадке, о чем доложила в суде бдительная, как Павлик Морозов, секретарь суда, обвинители устранили неугодную в назидание остальным. Так что если Вы - присяжный заседатель, и желаете оставаться таковым до оглашения вердикта, срочно заплатите все налоги, желательно, на год вперед, уточните, не числитесь ли Вы «совершенно случайно» в каком-нибудь из диспансеров. Да, и непременно обходите околицей представителей защиты, чурайтесь их, как холеры, избегайте с ними даже здороваться. Целее в коллегии будете!
Однако, прокуратура - контора творческая и помимо фантастов-следователей там есть неплохие сценаристы-постановщики, которые понимают, что разгонять самим коллегию за коллегией не только бездарное лобовое решение проблемы, но и чревато брожением у граждан страны подозрений в недемократичности судебной системы страны вопреки утверждениям самого Президента-юриста. Поэтому изящнее будет, если неугодная обвинению коллегия присяжных рассыпется вроде как сама по себе, по собственной, так сказать, инициативе. Нанотехнология подобного разгона присяжных «по собственному желанию» отрабатывается сейчас на четвертом процессе по делу о покушении на Чубайса.
В чем суть технологии? Присяжным было обещано, что к маю обвинение с защитой закончат предъявлять доказательства и в начале июня присяжные смогут вынести вердикт. Но проходит и май, и июнь, и июль… Дело не кончается. Кошмарная жара изнуряет всех участников процесса, кроме прокурора и представителей Чубайса, которые жароустойчиво предъявляют присяжным все новые и новые «дополнения по делу», и не важно, что это никакие не новые дополнения, и не новые вовсе, и не дополнения, а по второму и третьему кругу всё те же уже набившие оскомину «доказательства» обвинения, а если и новое что, то и близко никакого отношения к фактическим обстоятельствам дела не имеющее. И конца края этой муке не видно, а дома - дети, работа, рухнувшие планы на отдых… И, кажется, что вроде всё, закончило обвинение, ан нет, новая затяжка, зачитывается целое досье оформления российского гражданства гражданской женой Роберта Яшина Натальей Савенко в … 2007 году. Какое это имеет отношение к событиям 17 марта 2010 года?! Только одно, хоть и беззаконный, но повод ещё потянуть суд и ещё… Затяжка, еще затяжка… Цель прокуратуры одна, чтоб, не выдержав измора, издевательства над здравым смыслом и людьми, встали возмущённые присяжные и ушли. И обвинение сохранит явно потерянное в процессе своё лицо, и потрясающий удар по институту присяжных, единственной на сегодня оставшейся форме участия народа во власти.
Именно об этом были все наши мысли, когда мы слушали очередные «дополнения по делу», представленные обвинением в данном судебном заседании.
Процесс начался с того, что прокурор Каверин потребовал (Каверин давно уже ничего не просит у суда, он с самого начала дополнений надиктовывает судье Пантелеевой, что ей надо «удовлетворять» по требованию обвинения), так вот Каверин потребовал по новой зачитать детализацию телефонных соединений подсудимого Найденова, присланную компанией «Вымпелком» по его запросу.
«Данная детализация имеет теперь в себе названия базовых станций, - уточнил прокурор, - и она оказалась более полной по сравнению с детализацией, представленной следствию и зачитанной ранее».
Изумленный Найденов тут же отыскивает в деле запрос судьи Козлова, который еще в 2006 году официально от имени суда просил у «Вымпелкома» эту детализацию с базовыми станциями и ему, федеральному судье!, «Вымпелком»официально ответил, что запрашиваемые судом данные на период 2004 – 2005 годов не сохранились. Изумлённая не меньше Найдёнова защита попросила предъявить присяжным запрос судьи Козлова, имеющийся в деле, и ответ «Вымпелкома» на его запрос, против чего, естественно категорически восстал Каверин, как всегда явивший суду блестящий образец прокурорской софистики, густо замешанной на чувстве подавляющего превосходства: «Да, мною в кампанию «Вымпелком» был направлен запрос о представлении в суд детализации переговоров подсудимого Найденова, и то, что я получил, - это восстановленная детализация! Анализируя показания Найденова, я пришел к выводу, что подобная детализация на руках у Найденова имеется, поскольку он называет в показаниях те места, где действительно зафиксированы его звонки. И это что же – по памяти?».
Похоже, чувство превосходства порой затмевает рассудок обвинителя, ибо прокурор представил, по его собственным словам, документ, который подтверждает, а не опровергает показания Найденова.
Что же такое «восстановленная детализация»? Реставрированный памятник письменности, отысканный в архивах «Вымпелкома», или уточненный по показаниям Найденова, заново родившийся текст? Выяснить это в суде так и не удалось. Детализацию прокурор огласил перед присяжными, а вольные слушатели и судья получили благодаря этому часовую возможность для тихого сна. Но оглашать запрос судьи Козлова судья Пантелеева не позволила. Может, коллега Козлов её чем обидел, может, судья Пантелеева просто не хотела вспоминать, что помимо неё есть ещё на этом свете и другие судьи.
После зачтения верстовых столбцов цифр, присяжных вывели. Следующим номером прокурорского представления был удар по подсудимому Ивану Миронову. Из кипы бумаг прокурор извлек нечто, чем предполагал сразить подсудимого наповал: «Подсудимый Миронов неоднократно допускал в судебном процессе разглашение информации, которая строжайше запрещена законом».
Зал затаил дыхание, предвкушая продолжение шпионского скандала между Россией и Америкой. Но прокурор разочаровал: «В частности, Миронов говорил, что ему в тюрьме сломали ребра и проломили голову. По моему запросу из следственного изолятора получено личное дело и медицинская карта подсудимого. Я личное дело посмотрел: никаких документов, представляющих интерес для обвинения, не обнаружено. А медицинская карта представляет интерес для обозрения присяжных заседателей, поскольку она свидетельствует о том, что физическое насилие к Миронову не применялось».
Судья дозволила обсудить медицинскую карту.
Подсудимый Миронов: «Прокурор как всегда передёргивает факты. Я никогда не говорил, что меня избивали в тюрьме. Меня избили при задержании, а не в тюрьме. Медицинского обследования сразу после задержания не было. Медицинские справки в карте не содержат ни томографии головного мозга, ни рентгеновского исследования. Но даже и в этой карте имеются сведения о резком снижении зрения и головных болях как последствиях сотрясения головного мозга. Но само по себе оглашение медицинской карты – это разглашение личных данных человека, что не допустимо ни по каким законам».
За права человека вступились адвокаты защиты.
Чепурная: «Данные о здоровье человека являются конфиденциальными, их оглашение является грубейшим нарушением прав подсудимого».
Михалкина: «Ходатайство прокурора Каверина меня уже не удивляет, потому что мы рассматриваем все, что угодно, кроме фактических обстоятельств дела. Сведения о группе крови подсудимого, о количестве флюорографий, о его давлении и пульсе за 2007-2008 годы – каким образом все это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела?».
Подсудимый Найденов напомнил прокурору о двойных стандартах в его медицинских экзерсисах: «На том основании, что суд раньше отказал в оглашении медицинской справки о побоях, проведенных в ходе моего задержания, а также медицинской справки о повреждении моей руки, прошу в оглашении такого же документа обвинения, если мы в равном положении находимся, отказать».
Судья надолго погружается в состояние здоровья Миронова, вчитываясь в анализы, листая описания его дыхания и сердцебиения. Идея равного положения сторон, высказанная Найденовым, ее всерьез зацепила. Теперь надо было эту идею грамотно применить к конкретному случаю. Судья величественно подняла голову и как подлинная защитница прав человека торжественно провозгласила: «Постановляю. Огласить в судебном заседании содержание медицинской карты Миронова. Суд исходит из необходимости соблюдения требований Конституции Российской Федерации о равноправии сторон. В предыдущих заседаниях подсудимый Миронов неоднократно заявлял о применении к нему физического воздействия. Суд не находит оснований для отказа стороне обвинения в предоставлении доказательств».
Вошли присяжные заседатели.
Прокурор встал в позу античной статуи: «Оглашается медицинская карта подсудимого Миронова во время пребывания его в тюрьме. Здесь приведены медицинские анализы, сведения о проведенных флюорографических исследованиях. 21 февраля 2007 года результат исследования – норма...». При всем честном народе прокурор долго и нудно поведывал присяжным заседателям, что у Миронова хронический гастрит и боли в коленных суставах, что он жаловался на боли в сердце, что у него упало зрение, и регулярно болела голова, повышалось кровяное давление... Все это с мельчайшими подробностями, с диагнозами, с конкретными датами осмотра врача...
Ощущение неловкое, даже гадливое. Нет, мы не услышали ничего предосудительного о болезнях подсудимого при озвучивании медицинской тюремной карты, просто каждый из нас подумал о том унижении, которое переживает человек, когда прилюдно перетряхиваются детали его нездоровья типа «язык обметан серым налетом». А ведь у большинства болячки покруче мироновского тюремного гастрита, да еще в самых разных, не доступных зрению местах организма, а ну, как кто-нибудь типа Каверина или Пантелеевой когда-нибудь возьмется их оглашать по делу или без дела. Был бы прецедент! Пусть Пантелеева хоть на миг представит себе, как Каверин с выражением и в полный голос читает в зале её медицинскую карту.
А ведь ещё совсем недавно суд был более целомудрен и берег человеческие тайны. Вспомнить хотя бы допрос потерпевшего Чубайса. Главный энергетик ныне нанотехнолог утверждал тогда, что его контузило, был звон в ушах, но когда сторона защиты поинтересовалась, обращался ли потерпевший к врачу, Чубайс с чувством оскорбленного достоинства ответствовал: «Нет, ну что вы!». И ни судья, ни прокурор, ни даже въедливая защита, которая сильно сомневается в том, что Чубайс вообще был на месте происшествия, не потребовали медицинской карты Чубайса за последующие после событий два года его жизни, чтобы предъявить ее для обозрения присяжным заседателям.
По тому, как страстно вчитывался в медицинскую карту Каверин, наслаждаясь, как музыкой, чтением чужих анализов, становилось ясно, что ни прежнее его поприще армейского политработника, ни нынешнее прокурорское не дают ему удовлетворения, и в рутине ненавидимых им буден остаётся, наверное, нереализованной мечта стать, может, стоматологом, может быть, проктологом, может, патологоанатомом, словом, поменять нынешнюю голубизну своих одежд на медицинскую белизну.
Следующим номером в программе обвинения после любителя медицинских тайн солировал адвокат Чубайса Шугаев. По этому случаю он предусмотрительно принарядился в малиновую рубаху, в какой обыкновенно на свадьбах щеголяют сельские гармонисты, и желтые штаны, в сочетании с малиновой зарей, делавшие его похожим на очень крупной величины певчего щегла.
Адвокат встал к трибуне, включил микрофон, откашлялся, как будто и в самом деле собирался петь, и проникновенным голосом возвестил, как конферансье на концерте объявляет репертуар: «Уважаемые присяжные заседатели, уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Справка о погоде!».
Вдохновенным голосом артист-самородок поведал о погоде, бывшей с десятого по восемнадцатое марта в районе аэропорта Внуково, метеорологическая служба которого и предоставила справку. При этом, как всякий подлинный творец, наш адвокат допускал вольное обращение с текстом справки, вставляя в нее собственные литературные вымыслы: «По вашему запросу сообщаем сведения о погоде в том районе, где произошло покушение на убийство Чубайса…».
Адвокат Першин справедливо возразил, что метеорологическая служба аэропорта Внуково, во-первых, не могла быть заранее осведомлена о покушении на Чубайса, когда собирала данные о погоде в марте, во-вторых, она вряд ли бы вписала эту душещипательную фразу в сухую погодную сводку, предназначенную для пилотов и авиадиспетчеров.
«Читайте по тексту», - потребовала судья.
Пойманный на творческой интерпретации документа Шугаев невозмутимо продолжал декламировать: «10 марта. Ночь. Количество осадков 4 мм, температура воздуха -8 градусов, влажность воздуха – 89 %, ветер северо-западный 5 метров в секунду. День. Облачно с прояснениями. Слабый снег. Количество осадков 2 мм…».
Зал приуныл. Слушать в сорокаградусную жару, что когда-то в Москве и её окрестностях стояли благословенные минус восемь и падал слабый снег, было невыносимо и выглядело изощренным издевательством над судом. Но пришлось терпеть, не освистывать же незадачливого декламатора. А тот, в свою пользу истолковав молчание аудитории, разнообразил репертуар новым сольником.
Все тем же голосом влюбленного трубадура Шугаев зачитал два письма из Департамента некоммерческих организаций Министерства юстиции России, в которых сообщалось о только что признанных экстремистскими двух изданиях, имеющих прямое отношение к настоящему делу. Это книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», которая, как убеждало следствие, явилась идеологическим основанием ненависти к Чубайсу, и статья Владимира Квачкова «Национальное восстание – да!». Адвокат поделился с присяжными радостной вестью, подоспевшей аккурат к вынесению вердикта: судебные решения о признании этих изданий экстремистскими были приняты вот только что, в марте и в мае 2010 года, причем по книге «Приговор убивающим Россию» на далекой Камчатке, где, как выразился подсудимый Иван Миронов, «это стоило Чубайсу дешевле всего». И не важно, что закон обратной силы не имеет, «мочить экстремистские издания в сортире» - долг и священная обязанность каждого законопослушного гражданина. Таков был проникновенный пафос речи адвоката Чубайса, обращенной к патриотическим чувствам присяжных заседателей.
Но все же в творческом состязании на артистизм и выразительность «дополнений по делу» по степени воздействия на зал победил не Шугаев, а представитель потерпевшего Чубайса Леонид Гозман. Его дополнения безоговорочно признаны присутствующими самыми впечатляющими в этот тягостный знойный день. Они и освежили, и взбодрили, и просветили, если кто еще чего не понял.
Гозман не блистал нарядом, как Шугаев, не изображал из себя античный монумент, как Каверин, Гозман негромким голосом, скромно сказал: «Господа присяжные, я хочу огласить документы о том, что было раньше там, где находится сейчас дача Чубайса. Это я говорю для того, чтобы опровергнуть утверждения защиты, что прежде на этом месте был детский садик РАО «ЕЭС». Справка администрации сельского поселения «поселок Жаворонки». Земельный участок 2,58 га, расположенный по адресу: пос. Жаворонки, улица Победы, на момент выделения его собственнику был свободен от объектов социального строительства и детских учреждений».
Гозман обвел глазами присяжных, но, не увидев должного эффекта от своей речи, вполголоса, доверительно, как матерый психотерапевт, добавил: «Вообще-то там была мусорная свалка. Участок принадлежит Вишневской Марии Давидовне. Здесь еще одна справка о принадлежности Марии Давидовне Вишневской еще одного земельного участка, в размере 0,9 га, там же в Жаворонках. А вот это свидетельство о браке М. Д. Вишневской и А. Б. Чубайса». Гозман взмахнул заверенной копией чубайсовских уз Гименея, в подтверждение того, что владелица трех с половиной гектаров бывшей мусорной свалки в центре элитного поселка Жаворонки – законная супруга главного энергетика и владелица всего, что нажито им непосильным трудом, чтобы не отняли.
Вот тут-то и достиг Гозман желанного эффекта. До зрителей дошло, наконец, что Чубайс, оказывается, радетель и благодетель всего жаворонковского народа, взял три с половиной гектара пустыря в центре элитной дачной местности, куда жители сносили и свозили ненужный хлам, куда ссыпали строительный мусор, пищевые, а, может, украдкой и ядерные отходы, а он, Чубайс, превратил эти брошенные, никому не нужные, обезображенные земли в цветущий рай! За что мы его только прихватизатором клеймим? Человек нашу землю украшает! Спасибо Гозману, просветил! Правда, не все в зале восхитились красотой подвига Чубайса, проворчав, чтоб отходы не пищевыми оказались, и уж если и поселился Чубайс на свалке, то пусть там действительно найдутся ядерные отходы. Ну, что ж, в нашей демократической стране каждый имеет право на собственное мнение.
Конкурс на лучшее «дополнение по делу» среди прокуроров и адвокатов Чубайса продолжается. Только какое это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела?! Неужели на самом деле ради одного – чтобы вконец измотанные присяжные, не выдержав глумления и издевательства над собой, хлопнули дверью на радость Чубайсу и его присным во главе с судьей Пантелеевой?
Следующее заседание в пятницу, 30 июля, в 10.00.
Проезд до суда: от станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Вход свободный. Нужен только паспорт. Зал 308.
Любовь Краснокутская.
(Информагентство СЛАВИА)
31.07.2010
Ночь только начинается, а гарью уже воняет вовсю. Что же будет утром-то?
Сегодня с обеда голова раскалывалась, я так думаю, что от дыма. От него и не скроешься никуда. Даже в метро ощутимый запах гари. От этого рождается чувство безысходности и тревоги.
Сегодня с обеда голова раскалывалась, я так думаю, что от дыма. От него и не скроешься никуда. Даже в метро ощутимый запах гари. От этого рождается чувство безысходности и тревоги.
Вчера в теленовостях господин премьер-министр, посетивший археологические раскопки в Великом Новгороде, восхитился судебной системой древнего города. Там, среди останков судебного здания XII века, нашли берестяную грамоту с «исковым заявлением», излагающим суть тяжбы восьмисотлетней давности. А спустя пять лет на том же месте откопали грамотку с судебным решением по той самой тяжбе.
Пока премьер, с детской наивностью принявший временной интервал между находками за сроки рассмотрения дела в древнерусском суде, растекался от умиления схожестью судебной волокиты древности и современности, слушатели судебного процесса по делу о покушении на Чубайса перешагнули пятилетний рубеж бесконечного разбирательства, домучиваемые аномальной июльской жарой и прокурором Кавериным, представляющим в дополнениях все новые и новые аргументы обвинения.
Позвольте эти аргументы изложить по порядку.
Прокурор Каверин, признаться, поразил присутствующих, во-первых, жаростойкостью, поскольку, невзирая на пышущий адский зной, без устали ворочал томами уголовного дела, во-вторых, упорством, когда каждому доводу защиты пытался найти, откопать, на худой конец, просто состряпать свой контрдовод. И пусть не обижается на меня досточтимое обвинение за слово «состряпать», ведь в той же Древней Руси слово «стряпчий» означало что-то вроде прокурорского клерка.
В качестве первого аргумента государственного обвинителя Каверина явился свидетель Громаков Валерий Алексеевич, начальник отдела анализа качества работы телесетей в АО «Мобильные телесистемы». Он, по замыслу прокурора, должен был представить возражения на довод защиты о том, что по детализации телефонных соединений нельзя определить местонахождение звонившего.
Среднего роста, темноволосый, с сединой, с явными следами высшего технического образования на лице, которые обычно именуются интеллектом, вооруженный заранее заготовленными бумагами, Громаков с вниманием вслушивался в вопросы.
Прокурор Каверин: «Валерий Алексеевич, сообщите суду, какие базовые станции располагаются в районе населенного пункта Жаворонки?».
Громаков с готовностью читает по бумаге: «В районе населенного пункта Жаворонки находятся базовые станции – 55/64, 64/76, 55/55, 671, 44/26, 539».
Прокурор: «У нас в распечатке телефонных соединений эти базовые станции имеют не только номера, но и географические координаты. Скажите, конкретные адреса соответствуют действительному расположению станций?».
Громаков: «Да, это адреса установки базовых станций».
Прокурор: «Каков радиус действия базовых станций?».
Громаков мобилизовал свой интеллектуальный потенциал и повел высоконаучную речь: «В той детализации, которую вам предоставили, последняя цифра – это азимут вертикали, то есть базовая станция имеет до шести секторов. Что касается диапазона действия секторов…».
Прокурор, ни слова не понявший в азимутах и диапазонах, настойчиво повторяет: «Назовите радиус действия».
Громаков пытается высказаться попонятнее: «Для каждой базовой станции это индивидуально. Зона обслуживания, она довольно условна, все зависит от высоты подъема антенны, от наличия различных препятствий, леса, например…».
Он выуживает из вороха своих бумаг листы, расцвеченные радужными диаграммами, цвета на них – синий, зеленый, желтый – представляют, как поясняет наш специалист, «больший или меньший уровень сигнала», но и эти термины остаются для слушателей пустым звуком.
Тогда, снизив интеллектуальный уровень разъяснений, Громаков говорит попросту: «Базовая станция 59/71 – это Петелино, она практически на Минском шоссе, 55/64 – базовая станция в Жаворонках, она на здании администрации, 55/55 – это в Краснознаменске станция, а станция 44/26 – в Ликино, 671 – это совхоз Крекшино, 539 – Жаворонки, 30 лет Октября…».
Прокурор не без гордости за свидетеля, который вот-вот, прямо сейчас опровергнет защиту по части бездоказательности телефонных соединений, вопрошает: «Вот эти цветовые обозначения уровня сигналов – каким образом получены эти данные?».
Громаков: «Это расчетные данные, полученные при помощи специального программного обеспечения. В программу заносятся данные затухания радиоволн в зданиях, в лесу, в автомашинах. И эта модель просчитывается и изображается в виде диаграммы. Но в реальности, конечно, могут быть другие данные».
От последних слов у прокурора меняется выражение лица, вместо гордости на нём теперь отчетливо читается: «Мы так не договаривались».
Прокурор задает снова кодовый вопрос: «Каков радиус зоны уверенного приема?».
Громаков опять расстраивает обвинителя: «В каждом конкретном случае это разные вещи».
Прокурор упорно, как скалолаз по отвесной стене, где зацепиться не за что, упорно карабкается к желанному для него ответу: «На каком удалении осуществляется уверенный прием от этих базовых станций?».
Громаков, наконец, догадывается, что от него требуют: «Три-четыре километра». Потом на секунду задумывается, вздыхает, как бы извиняется за правду, и выдает: «Но хочу оговориться. Эти расчетные данные сделаны как бы при отсутствии других базовых станций. В сети станций зоны их действия будут несколько иные».
Прокурор явно огорчен и даже не пытается скрыть своего настроения: «Мы в суде исследовали детализацию телефонных соединений подсудимого, речь идет о 12 марта. Я оглашу ее целиком: 10.58 – базовая станция 539, первый сектор, 10.59 - базовая станция 539, первый сектор, 11.09 - базовая станция 539, первый сектор, 12.47 – базовая станция 55/64, третий сектор, 12.48 - базовая станция 55/64, третий сектор, 12.50 - базовая станция 55/64, третий сектор, 12.59 - базовая станция 55/64, третий сектор, 13.01 – базовая станция 44/26, 13.04 – базовая станция 539, второй сектор. Можно ли высказаться определенно о месте нахождения абонента?».
Громаков, словно что-то вспомнив, тычет пальцем в распечатку карты Жаворонков и окрестностей Минского шоссе: «Наиболее вероятно, абонент находится вот в этом районе, к юго-западу от Жаворонков».
Прокурор вкрадчиво уточняет: «На Митькинском шоссе?».
Громаков смущенно, словно оправдываясь перед прокурором за истину, которая, как известно из сократовского афоризма, мудрецам все же дороже дружбы: «Нет, где-то между железной дорогой, Минским и Митькинским шоссе…».
Прокурор поспешно его прерывает: «Понял. Теперь по 10 марта 2005 года…». Он долго и хлопотливо перечисляет время звонков и номера базовых станций, которые сменяются как мозаика в калейдоскопе. Венчает этот длинный перечень все тот же прокурорский интерес: «Определенно можно высказаться, где находится звонивший абонент?».
Громаков вновь по-сократовски морщит нос: «Определенно высказаться нельзя».
Тогда прокурор меняет тактику. Он снова начинает перечислять время и номера станций в детализации за десятое марта, и когда память слушателей вконец ослабевает под натиском ничего не говорящей цифири, задает свой вопрос в более либеральной формулировке: «По данным сведениям Вы можете ОРИЕНТИРОВОЧНО указать местонахождение абонента?».
Громаков улавливает мольбу в голосе прокурора и, понимая, что спасительное слово «ориентировочно» снимает с него всякую ответственность за все, что он здесь ориентировочно выскажет, с благодарностью за понимание выдает на-гора давно ожидаемое обвинением: «Ориентировочно – это перекресток Минского и Митькинского шоссе».
Прокурор с заново родившейся надеждой на смышленость свидетеля: «То, что абонент обслуживался различными базовыми станциями, означает ли, что абонент находился в движении?».
Громаков незадачливо крушит надежду: «Однозначно сказать сложно. Это зависит от времени звонков. Находясь в одной и той же точке, просто поворачиваясь, или выходя из машины, или перекладывая аппарат из руки в руку, при понижении уровня сигнала, сигнал автоматически подхватывает другой сектор лучший для обслуживания. Абонент мог двигаться, мог не двигаться. Сложно сказать».
Прокурор с потухшим энтузиазмом: «Населенный пункт Жаворонки какие базовые станции обслуживают?».
Громаков: «55/66, 539, 55/64, - это из тех, что Вы запрашивали. Но могут быть и другие базовые станции».
Погасший, словно свечка, прокурор, похоронив и оплакав погибшую надежду, садится на свое место. Свидетель Громаков попадает в жаркие объятия защиты. Здесь ему очень рады, потому что при допросе подсудимого Миронова, который первым высказал сомнение в достоверности определения местонахождения абонента по распечатке детализации телефонных звонков, судья пресекала его доводы категоричным: «Вы не специалист!». Счастливый случай в лице прокурора Каверина предоставил защите искомого специалиста.
Адвокат Першин: «Когда Вы начали использовать данную модель расчетов фиксации звонков базовыми станциями?».
Громаков с корпоративной гордостью за фирму: «Более восьми лет используем».
Першин: «А реально, на местности, проверял ли кто-нибудь точность данной детализации телефонных соединений?».
Громаков растерянно: «На местности? Нет».
Першин: «То есть, Ваши объяснения основываются только на теоретических расчетах?».
Громаков: «Ну да, на теоретических».
Першин задаёт главный вопрос: «Валерий Алексеевич, по данной детализации телефонных соединений Вы можете указать точное местонахождение абонента?».
Громаков все же уповает на истину крепче, чем на прокурора: «Точное? Нет».
Першин: «Вы можете представить суду изменение радиуса действия базовых станций на 2004-2005 годы?».
Громаков виновато, чувствует, что очень огорчает прокурора: «Нет».
Наступает черед подсудимого Миронова проверить свои расчеты мнением специалиста: «Вы сказали, что усиленный сигнал станция передаёт на расстояние трех-четырех километров. Исходя из этого, можно сказать, что погрешность определения местоположения звонившего при его звонке, зафиксированном той или иной базовой станцией, может составлять до восьми километров?».
Громакову явно не хочется это признавать, хотя реальный опыт каждого присутствующего в суде показывает, что в деревнях российской глубинки, где всякий бывал, базовые станции отсутствуют, а сотовая связь работает, базовые станции принимают сигнал и за восемь, и за десять километров от деревушки. Наш же специалист предпочёл отделаться скользкими размышлениями: «В реальной сети все это определяется параметрами сети, которые заложены…».
Тогда Миронов пытается выяснить, что знает специалист о реальных параметрах реальной сети: «Какое расстояние между базовой станцией Краснознаменск и поселком Жаворонки?».
Громаков явно не готов к ответу, но не хочет в том признаться: «Где-то около четырех километров»., - говорит неуверенно.
Миронов: «А какое расстояние между базовой станцией Крекшино и станцией на улице 30 лет Октября в Жаворонках?».
Громаков неуверенно: «Приблизительно около четырех километров».
Мы сверили ответы специалиста с картой, оказалось, что в действительности от Краснознаменска до Жаворонков – восемь километров, а от Жаворонков до Крекшина – все десять. В свете столь извращенных представлений о местности, на которой Громаков в ответах прокурору с уверенностью, хоть и ориентировочно, определял местонахождения звонивших, показания специалиста начинают смахивать на лжесвидетельство.
Миронов продолжает интересоваться: «Валерий Алексеевич, чем Вы можете объяснить, что 12 марта базовые станции фиксируют звонки одного и того же абонента сначала из деревни Крекшино, а через минуту из Жаворонков, улица 30 лет Октября, которые находятся друг от друга, если верить карте, на расстоянии десяти километров?».
Громаков сдаётся: «Я не могу ответить на Ваш вопрос».
Миронов завершает: «В своих показаниях Вы используете определения «наиболее вероятно», «скорее всего», «ориентировочно», «приблизительно», так можно ли точно установить местоположение, местонахождение абонента?».
Громаков бросает взгляд на прокурора: «Можно установить только район. Точного местоположения назвать невозможно».
Отпущенный судьёй на свободу, специалист Громаков, облегченно выдохнув, улетучивается из зала. Прокурор Каверин, вытирая пот со лба, выкладывает новые контр-аргументы в пику защите. Но при внимательном рассмотрении все его новые, дополнительные доводы оказываются еще не забытыми старыми, и в суде возникает стойкое ощущение «дежавю», все это мы уже где-то когда-то слышали и смотрели. И впрямь, прокурор не открывал ничего нового. Свидетель Сорокин рассказал, что сдавал квартиру семье Яшина, и тот действительно собирался с нее съезжать по финансовым соображениям. Затем прокурор начал энергично и любовно перетряхивать коврики-лежаки с Митькинского шоссе, явно подражая при этом какому-нибудь проныре-торговцу персидскими коврами с восточного базара. Не важно, что коврики не переливали волшебной игрой сказочных красок, наоборот, были очень грязны, на что обратил внимание адвокат Алексей Першин, но судья Пантелеева тут же поспешила заверить присяжных заседателей, что это специальный порошок для выявления папиллярных узоров пальцев, которые могли остаться на ковриках. Но если пройдоха с восточного базара трясёт энергично ковром перед носом покупателя, желая его поразить красотой товара и получить на том барыш, что за барыш был у прокурора Каверина, точно так же трясущего грязными ковриками перед носом изнывающих от жары присяжных заседателей. О, всемогущая жара!, ни мало-ни много прокурор решил опровергнуть разом всех, и следователей, составивших протокол на месте происшествия, и экспертов, трудившихся над ковриками в криминалистическом центре ФСБ, и Квачкова, убедительно доказавшего на суде, что коврики с Митькинского шоссе никакого отношения к подсудимым не имеют. Прокурор Каверин решил прямо тут же на глазах изумлённых присяжных все коврики перемерить и пересчитать. Для чего он это делал, где и на каком законном основании сможет он потом сослаться «Как показали мои измерения…» - разумному объяснению сие не подаётся, разве что одним – жара! Да, пожалуй, жара - единственно здравое объяснение поведения прокурора Каверина в этом судебном заседании, ведь он не только перемеривал, как старательный портняжка, но ещё и ссыпал многочисленными цифрами в абсолютно новых понятиях измерения. Вместо привычных единиц измерения, пригодных для ковриков - длина, ширина, толщина, прокурор Каверин надиктовывал своему добровольному ассистенту адвокату Котоку три новых параметра измерения: «в свободном положении» (это когда коврик просто лежал на столе), «в расправленном положении» (это когда коврик распрямляли и растягивали Каверин с Котоком в три руки, четвёртой Каверин мерил), «в прижатом положении» (это когда на коврик всей недюжинной массой наваливался Коток). При каждом новом измерении каждый коврик к великому удовольствию Каверина подрастал на один – три сантиметра.
Как на всё это торжество прокурорского интеллекта взирала судья Пантелеева? Спокойно. Как взирает старая мудрая сова с вершины столетнего дуба на безобидную возню глупых, забавных мышат.
Так, одним махом побивахом и следствие, и экспертов, и подсудимых, удовлетворённый своим могуществом прокурор Каверин принялся оглашать уже оглашенную прежде другую экспертизу - о невозможности определить продукты выстрела в смывах рук и срезах ногтей подсудимого Квачкова. При этом особый нажим, для того и оглашал, прокурор сделал на замечании экспертов, что «Следы продуктов выстрела сохраняются лишь в течение двух-трех часов после выстрела, и то если человек руки не мыл». Выходило, по уже прославленной нами прокурорской логике, что экспертиза оказалась неудачной только потому, что Квачков сразу же после покушения тщательно вымыл руки. Словом, если Вас заподозрят вдруг в причастности к стрельбе, а следов «продуктов выстрела» на руках не обнаружат, то по прокурорской логике Кавериных, Вы можете подозреваться в умышленном мытье рук для сокрытия следов «продуктов выстрела» и маршировать на нары.
И в завершении этого судного дня прокурор Каверин снова напомнил суду о неоплаченном долге подсудимых закрытому акционерному обществу «Автоэнергосистема», которое пострадало от взрыва на Митькинском шоссе и ущерб которого был полностью возмещен страховой компанией. Правда, слушатели так и не поняли, кому теперь должны подсудимые платить – акционерному обществу или страховой компании, и когда они будут это делать, если по вменяемым им статьям 277 и 105 УК РФ корячится им от пятнадцати лет до пожизненного. Когда они выйдут из столь отдаленных мест, если вообще выйдут, то, возможно, акционерное общество будет уже другое и страховая компания растворится в небытии. А, может, и акционерное общество и страховая компания снова будут к тому времени национализированы. И кто кому тогда останется должен на новом историческом повороте? Интересно, а что сам Каверин напишет к тому времени в своих мемуарах об этом процессе? Будет клясться, что ему приказали, и он лишь выполнял приказ, или будет гордиться до смерти собой, как Яков Юровский, или сменит к тому времени фамилию свою, доказывая всем, что всю жизнь служил маленьким клерком в маленькой фирмочке, в общем, как всегда, «не был, не состоял, не участвовал» …
Похоже, что в дополнениях прокурор собирается повторно представить присяжным заседателям все доводы обвинения, но перемерив и перевесив их. Тогда мы перещеголяем в судебной волоките Древнюю Русь, и какой-нибудь археолог лет через пятьсот, обнаружив и расшифровав мои бренные записки, утешит какого-нибудь очередного премьера Путина Тринадцатого, что при Путине Первом судопроизводство тоже было не на высоте.
Следующее заседание в среду, 28 июля, в 9.30.
Проезд до суда: от станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Вход свободный. Нужен только паспорт. Зал 308.
Любовь Краснокутская.
(Информагентство СЛАВИА)
Пока премьер, с детской наивностью принявший временной интервал между находками за сроки рассмотрения дела в древнерусском суде, растекался от умиления схожестью судебной волокиты древности и современности, слушатели судебного процесса по делу о покушении на Чубайса перешагнули пятилетний рубеж бесконечного разбирательства, домучиваемые аномальной июльской жарой и прокурором Кавериным, представляющим в дополнениях все новые и новые аргументы обвинения.
Позвольте эти аргументы изложить по порядку.
Прокурор Каверин, признаться, поразил присутствующих, во-первых, жаростойкостью, поскольку, невзирая на пышущий адский зной, без устали ворочал томами уголовного дела, во-вторых, упорством, когда каждому доводу защиты пытался найти, откопать, на худой конец, просто состряпать свой контрдовод. И пусть не обижается на меня досточтимое обвинение за слово «состряпать», ведь в той же Древней Руси слово «стряпчий» означало что-то вроде прокурорского клерка.
В качестве первого аргумента государственного обвинителя Каверина явился свидетель Громаков Валерий Алексеевич, начальник отдела анализа качества работы телесетей в АО «Мобильные телесистемы». Он, по замыслу прокурора, должен был представить возражения на довод защиты о том, что по детализации телефонных соединений нельзя определить местонахождение звонившего.
Среднего роста, темноволосый, с сединой, с явными следами высшего технического образования на лице, которые обычно именуются интеллектом, вооруженный заранее заготовленными бумагами, Громаков с вниманием вслушивался в вопросы.
Прокурор Каверин: «Валерий Алексеевич, сообщите суду, какие базовые станции располагаются в районе населенного пункта Жаворонки?».
Громаков с готовностью читает по бумаге: «В районе населенного пункта Жаворонки находятся базовые станции – 55/64, 64/76, 55/55, 671, 44/26, 539».
Прокурор: «У нас в распечатке телефонных соединений эти базовые станции имеют не только номера, но и географические координаты. Скажите, конкретные адреса соответствуют действительному расположению станций?».
Громаков: «Да, это адреса установки базовых станций».
Прокурор: «Каков радиус действия базовых станций?».
Громаков мобилизовал свой интеллектуальный потенциал и повел высоконаучную речь: «В той детализации, которую вам предоставили, последняя цифра – это азимут вертикали, то есть базовая станция имеет до шести секторов. Что касается диапазона действия секторов…».
Прокурор, ни слова не понявший в азимутах и диапазонах, настойчиво повторяет: «Назовите радиус действия».
Громаков пытается высказаться попонятнее: «Для каждой базовой станции это индивидуально. Зона обслуживания, она довольно условна, все зависит от высоты подъема антенны, от наличия различных препятствий, леса, например…».
Он выуживает из вороха своих бумаг листы, расцвеченные радужными диаграммами, цвета на них – синий, зеленый, желтый – представляют, как поясняет наш специалист, «больший или меньший уровень сигнала», но и эти термины остаются для слушателей пустым звуком.
Тогда, снизив интеллектуальный уровень разъяснений, Громаков говорит попросту: «Базовая станция 59/71 – это Петелино, она практически на Минском шоссе, 55/64 – базовая станция в Жаворонках, она на здании администрации, 55/55 – это в Краснознаменске станция, а станция 44/26 – в Ликино, 671 – это совхоз Крекшино, 539 – Жаворонки, 30 лет Октября…».
Прокурор не без гордости за свидетеля, который вот-вот, прямо сейчас опровергнет защиту по части бездоказательности телефонных соединений, вопрошает: «Вот эти цветовые обозначения уровня сигналов – каким образом получены эти данные?».
Громаков: «Это расчетные данные, полученные при помощи специального программного обеспечения. В программу заносятся данные затухания радиоволн в зданиях, в лесу, в автомашинах. И эта модель просчитывается и изображается в виде диаграммы. Но в реальности, конечно, могут быть другие данные».
От последних слов у прокурора меняется выражение лица, вместо гордости на нём теперь отчетливо читается: «Мы так не договаривались».
Прокурор задает снова кодовый вопрос: «Каков радиус зоны уверенного приема?».
Громаков опять расстраивает обвинителя: «В каждом конкретном случае это разные вещи».
Прокурор упорно, как скалолаз по отвесной стене, где зацепиться не за что, упорно карабкается к желанному для него ответу: «На каком удалении осуществляется уверенный прием от этих базовых станций?».
Громаков, наконец, догадывается, что от него требуют: «Три-четыре километра». Потом на секунду задумывается, вздыхает, как бы извиняется за правду, и выдает: «Но хочу оговориться. Эти расчетные данные сделаны как бы при отсутствии других базовых станций. В сети станций зоны их действия будут несколько иные».
Прокурор явно огорчен и даже не пытается скрыть своего настроения: «Мы в суде исследовали детализацию телефонных соединений подсудимого, речь идет о 12 марта. Я оглашу ее целиком: 10.58 – базовая станция 539, первый сектор, 10.59 - базовая станция 539, первый сектор, 11.09 - базовая станция 539, первый сектор, 12.47 – базовая станция 55/64, третий сектор, 12.48 - базовая станция 55/64, третий сектор, 12.50 - базовая станция 55/64, третий сектор, 12.59 - базовая станция 55/64, третий сектор, 13.01 – базовая станция 44/26, 13.04 – базовая станция 539, второй сектор. Можно ли высказаться определенно о месте нахождения абонента?».
Громаков, словно что-то вспомнив, тычет пальцем в распечатку карты Жаворонков и окрестностей Минского шоссе: «Наиболее вероятно, абонент находится вот в этом районе, к юго-западу от Жаворонков».
Прокурор вкрадчиво уточняет: «На Митькинском шоссе?».
Громаков смущенно, словно оправдываясь перед прокурором за истину, которая, как известно из сократовского афоризма, мудрецам все же дороже дружбы: «Нет, где-то между железной дорогой, Минским и Митькинским шоссе…».
Прокурор поспешно его прерывает: «Понял. Теперь по 10 марта 2005 года…». Он долго и хлопотливо перечисляет время звонков и номера базовых станций, которые сменяются как мозаика в калейдоскопе. Венчает этот длинный перечень все тот же прокурорский интерес: «Определенно можно высказаться, где находится звонивший абонент?».
Громаков вновь по-сократовски морщит нос: «Определенно высказаться нельзя».
Тогда прокурор меняет тактику. Он снова начинает перечислять время и номера станций в детализации за десятое марта, и когда память слушателей вконец ослабевает под натиском ничего не говорящей цифири, задает свой вопрос в более либеральной формулировке: «По данным сведениям Вы можете ОРИЕНТИРОВОЧНО указать местонахождение абонента?».
Громаков улавливает мольбу в голосе прокурора и, понимая, что спасительное слово «ориентировочно» снимает с него всякую ответственность за все, что он здесь ориентировочно выскажет, с благодарностью за понимание выдает на-гора давно ожидаемое обвинением: «Ориентировочно – это перекресток Минского и Митькинского шоссе».
Прокурор с заново родившейся надеждой на смышленость свидетеля: «То, что абонент обслуживался различными базовыми станциями, означает ли, что абонент находился в движении?».
Громаков незадачливо крушит надежду: «Однозначно сказать сложно. Это зависит от времени звонков. Находясь в одной и той же точке, просто поворачиваясь, или выходя из машины, или перекладывая аппарат из руки в руку, при понижении уровня сигнала, сигнал автоматически подхватывает другой сектор лучший для обслуживания. Абонент мог двигаться, мог не двигаться. Сложно сказать».
Прокурор с потухшим энтузиазмом: «Населенный пункт Жаворонки какие базовые станции обслуживают?».
Громаков: «55/66, 539, 55/64, - это из тех, что Вы запрашивали. Но могут быть и другие базовые станции».
Погасший, словно свечка, прокурор, похоронив и оплакав погибшую надежду, садится на свое место. Свидетель Громаков попадает в жаркие объятия защиты. Здесь ему очень рады, потому что при допросе подсудимого Миронова, который первым высказал сомнение в достоверности определения местонахождения абонента по распечатке детализации телефонных звонков, судья пресекала его доводы категоричным: «Вы не специалист!». Счастливый случай в лице прокурора Каверина предоставил защите искомого специалиста.
Адвокат Першин: «Когда Вы начали использовать данную модель расчетов фиксации звонков базовыми станциями?».
Громаков с корпоративной гордостью за фирму: «Более восьми лет используем».
Першин: «А реально, на местности, проверял ли кто-нибудь точность данной детализации телефонных соединений?».
Громаков растерянно: «На местности? Нет».
Першин: «То есть, Ваши объяснения основываются только на теоретических расчетах?».
Громаков: «Ну да, на теоретических».
Першин задаёт главный вопрос: «Валерий Алексеевич, по данной детализации телефонных соединений Вы можете указать точное местонахождение абонента?».
Громаков все же уповает на истину крепче, чем на прокурора: «Точное? Нет».
Першин: «Вы можете представить суду изменение радиуса действия базовых станций на 2004-2005 годы?».
Громаков виновато, чувствует, что очень огорчает прокурора: «Нет».
Наступает черед подсудимого Миронова проверить свои расчеты мнением специалиста: «Вы сказали, что усиленный сигнал станция передаёт на расстояние трех-четырех километров. Исходя из этого, можно сказать, что погрешность определения местоположения звонившего при его звонке, зафиксированном той или иной базовой станцией, может составлять до восьми километров?».
Громакову явно не хочется это признавать, хотя реальный опыт каждого присутствующего в суде показывает, что в деревнях российской глубинки, где всякий бывал, базовые станции отсутствуют, а сотовая связь работает, базовые станции принимают сигнал и за восемь, и за десять километров от деревушки. Наш же специалист предпочёл отделаться скользкими размышлениями: «В реальной сети все это определяется параметрами сети, которые заложены…».
Тогда Миронов пытается выяснить, что знает специалист о реальных параметрах реальной сети: «Какое расстояние между базовой станцией Краснознаменск и поселком Жаворонки?».
Громаков явно не готов к ответу, но не хочет в том признаться: «Где-то около четырех километров»., - говорит неуверенно.
Миронов: «А какое расстояние между базовой станцией Крекшино и станцией на улице 30 лет Октября в Жаворонках?».
Громаков неуверенно: «Приблизительно около четырех километров».
Мы сверили ответы специалиста с картой, оказалось, что в действительности от Краснознаменска до Жаворонков – восемь километров, а от Жаворонков до Крекшина – все десять. В свете столь извращенных представлений о местности, на которой Громаков в ответах прокурору с уверенностью, хоть и ориентировочно, определял местонахождения звонивших, показания специалиста начинают смахивать на лжесвидетельство.
Миронов продолжает интересоваться: «Валерий Алексеевич, чем Вы можете объяснить, что 12 марта базовые станции фиксируют звонки одного и того же абонента сначала из деревни Крекшино, а через минуту из Жаворонков, улица 30 лет Октября, которые находятся друг от друга, если верить карте, на расстоянии десяти километров?».
Громаков сдаётся: «Я не могу ответить на Ваш вопрос».
Миронов завершает: «В своих показаниях Вы используете определения «наиболее вероятно», «скорее всего», «ориентировочно», «приблизительно», так можно ли точно установить местоположение, местонахождение абонента?».
Громаков бросает взгляд на прокурора: «Можно установить только район. Точного местоположения назвать невозможно».
Отпущенный судьёй на свободу, специалист Громаков, облегченно выдохнув, улетучивается из зала. Прокурор Каверин, вытирая пот со лба, выкладывает новые контр-аргументы в пику защите. Но при внимательном рассмотрении все его новые, дополнительные доводы оказываются еще не забытыми старыми, и в суде возникает стойкое ощущение «дежавю», все это мы уже где-то когда-то слышали и смотрели. И впрямь, прокурор не открывал ничего нового. Свидетель Сорокин рассказал, что сдавал квартиру семье Яшина, и тот действительно собирался с нее съезжать по финансовым соображениям. Затем прокурор начал энергично и любовно перетряхивать коврики-лежаки с Митькинского шоссе, явно подражая при этом какому-нибудь проныре-торговцу персидскими коврами с восточного базара. Не важно, что коврики не переливали волшебной игрой сказочных красок, наоборот, были очень грязны, на что обратил внимание адвокат Алексей Першин, но судья Пантелеева тут же поспешила заверить присяжных заседателей, что это специальный порошок для выявления папиллярных узоров пальцев, которые могли остаться на ковриках. Но если пройдоха с восточного базара трясёт энергично ковром перед носом покупателя, желая его поразить красотой товара и получить на том барыш, что за барыш был у прокурора Каверина, точно так же трясущего грязными ковриками перед носом изнывающих от жары присяжных заседателей. О, всемогущая жара!, ни мало-ни много прокурор решил опровергнуть разом всех, и следователей, составивших протокол на месте происшествия, и экспертов, трудившихся над ковриками в криминалистическом центре ФСБ, и Квачкова, убедительно доказавшего на суде, что коврики с Митькинского шоссе никакого отношения к подсудимым не имеют. Прокурор Каверин решил прямо тут же на глазах изумлённых присяжных все коврики перемерить и пересчитать. Для чего он это делал, где и на каком законном основании сможет он потом сослаться «Как показали мои измерения…» - разумному объяснению сие не подаётся, разве что одним – жара! Да, пожалуй, жара - единственно здравое объяснение поведения прокурора Каверина в этом судебном заседании, ведь он не только перемеривал, как старательный портняжка, но ещё и ссыпал многочисленными цифрами в абсолютно новых понятиях измерения. Вместо привычных единиц измерения, пригодных для ковриков - длина, ширина, толщина, прокурор Каверин надиктовывал своему добровольному ассистенту адвокату Котоку три новых параметра измерения: «в свободном положении» (это когда коврик просто лежал на столе), «в расправленном положении» (это когда коврик распрямляли и растягивали Каверин с Котоком в три руки, четвёртой Каверин мерил), «в прижатом положении» (это когда на коврик всей недюжинной массой наваливался Коток). При каждом новом измерении каждый коврик к великому удовольствию Каверина подрастал на один – три сантиметра.
Как на всё это торжество прокурорского интеллекта взирала судья Пантелеева? Спокойно. Как взирает старая мудрая сова с вершины столетнего дуба на безобидную возню глупых, забавных мышат.
Так, одним махом побивахом и следствие, и экспертов, и подсудимых, удовлетворённый своим могуществом прокурор Каверин принялся оглашать уже оглашенную прежде другую экспертизу - о невозможности определить продукты выстрела в смывах рук и срезах ногтей подсудимого Квачкова. При этом особый нажим, для того и оглашал, прокурор сделал на замечании экспертов, что «Следы продуктов выстрела сохраняются лишь в течение двух-трех часов после выстрела, и то если человек руки не мыл». Выходило, по уже прославленной нами прокурорской логике, что экспертиза оказалась неудачной только потому, что Квачков сразу же после покушения тщательно вымыл руки. Словом, если Вас заподозрят вдруг в причастности к стрельбе, а следов «продуктов выстрела» на руках не обнаружат, то по прокурорской логике Кавериных, Вы можете подозреваться в умышленном мытье рук для сокрытия следов «продуктов выстрела» и маршировать на нары.
И в завершении этого судного дня прокурор Каверин снова напомнил суду о неоплаченном долге подсудимых закрытому акционерному обществу «Автоэнергосистема», которое пострадало от взрыва на Митькинском шоссе и ущерб которого был полностью возмещен страховой компанией. Правда, слушатели так и не поняли, кому теперь должны подсудимые платить – акционерному обществу или страховой компании, и когда они будут это делать, если по вменяемым им статьям 277 и 105 УК РФ корячится им от пятнадцати лет до пожизненного. Когда они выйдут из столь отдаленных мест, если вообще выйдут, то, возможно, акционерное общество будет уже другое и страховая компания растворится в небытии. А, может, и акционерное общество и страховая компания снова будут к тому времени национализированы. И кто кому тогда останется должен на новом историческом повороте? Интересно, а что сам Каверин напишет к тому времени в своих мемуарах об этом процессе? Будет клясться, что ему приказали, и он лишь выполнял приказ, или будет гордиться до смерти собой, как Яков Юровский, или сменит к тому времени фамилию свою, доказывая всем, что всю жизнь служил маленьким клерком в маленькой фирмочке, в общем, как всегда, «не был, не состоял, не участвовал» …
Похоже, что в дополнениях прокурор собирается повторно представить присяжным заседателям все доводы обвинения, но перемерив и перевесив их. Тогда мы перещеголяем в судебной волоките Древнюю Русь, и какой-нибудь археолог лет через пятьсот, обнаружив и расшифровав мои бренные записки, утешит какого-нибудь очередного премьера Путина Тринадцатого, что при Путине Первом судопроизводство тоже было не на высоте.
Следующее заседание в среду, 28 июля, в 9.30.
Проезд до суда: от станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Вход свободный. Нужен только паспорт. Зал 308.
Любовь Краснокутская.
(Информагентство СЛАВИА)
28 июня 2010 года в Государственной Думе прошли Парламентские слушания по теме «О совершенствовании федерального законодательства по обеспечению информационной безопасности при использовании информационно-коммуникационных технологий для оказания государственных услуг и осуществления межведомственного электронного документооборота».
На слушаниях с докладом «Зарубежный опыт и российские законодательные инициативы» выступила ведущий эксперт по управлению документацией компании ЭОС Н.А.Храмцовская. Она отметила, что анализ зарубежного опыта и его сопоставление с последними российскими законодательными инициативами позволяет выявить ряд проблемных вопросов, которые следует учесть при совершенствовании законодательно-нормативной базы, связанной с организацией электронного межведомственного документооборота:
- Никто в мире не пошёл по пути противопоставления письменной формы документа электронной форме. Наоборот, электронные документы рассматривается – наравне с документами на бумажных и иных аналоговых носителях – как удовлетворяющие условиям письменной формы документа. Вид носителя при этом играет вторичную роль.
- Предлагаемые изменения в российском законодательстве не учитывают, что переход с чисто бумажного документооборота идёт не на чисто электронный, а на смешанный документооборот, когда в одних и тех же процессах будут участвовать документы как на бумажных, так и на электронных носителях.
- Важную роль в организации эффективного межведомственного электронного документооборота могут сыграть государственные требования к системам электронного документооборота, закупаемым государственными структурами.
- Опыт показывает, что использовать электронные документы постоянного и длительного срока хранения лучше после того, как сформулированы правила организации их ведомственного и архивного хранения.
Проект рекомендаций Парламентских слушаний будет доработан с учётом поступивших в ходе выступлений предложений и замечаний.
31.07.2010
Сегодня чуть не померли оба, я и моя машина, пока днём плелись в пробке, растянувшейся километров на пять. Чуть тронемся, встанем... опять тронемся, снова встанем. И так минут тридцать. Если окна закрыть, начинаешь медленно выплавляться из своей кожуры, поскольку мой старичок с рожденья не ведал, что такое кондиционер.
А если раскрыть всё, что можно, ветерок запахивает иногда, да вот только ветер тот горячий, как в сухой парной, да еще с солидной долей выхлопов тех машин, что стоят рядом. А посчастливилось мне какое-то время ехать бок о бок с МАЗом, выхлопная труба которого приходилась аккурат в мое окно. Уехать от него удалось, когда МАЗ почти совсем задушил не только меня, но моего Пассата, который стал кашлять, как старый курильщик.
Уехать-то я от МАЗа уехал, да вот счастья не обрел. Обочина стала более менее проездной, и по ней понеслись умники, поднимая столбы пыли. НЕНАВИЖУ!!! Чтобы всем им попался персональный гвоздь, и они на жаре пое**лись с полчасика на обочине, ставя запаску и глотая пыль из-под колёс таких же торопыг!
Домой приехал чуть живой. А вечером по радио сказали, что сегодня был самый жаркий день в Москве. В центре зафиксировано 38 градусов.
А если раскрыть всё, что можно, ветерок запахивает иногда, да вот только ветер тот горячий, как в сухой парной, да еще с солидной долей выхлопов тех машин, что стоят рядом. А посчастливилось мне какое-то время ехать бок о бок с МАЗом, выхлопная труба которого приходилась аккурат в мое окно. Уехать от него удалось, когда МАЗ почти совсем задушил не только меня, но моего Пассата, который стал кашлять, как старый курильщик.
Уехать-то я от МАЗа уехал, да вот счастья не обрел. Обочина стала более менее проездной, и по ней понеслись умники, поднимая столбы пыли. НЕНАВИЖУ!!! Чтобы всем им попался персональный гвоздь, и они на жаре пое**лись с полчасика на обочине, ставя запаску и глотая пыль из-под колёс таких же торопыг!
Домой приехал чуть живой. А вечером по радио сказали, что сегодня был самый жаркий день в Москве. В центре зафиксировано 38 градусов.