-23

За последние несколько дней в ленте увидел упоминания друзей о суициде в различных срезах, с различных позиций. Эти мимолётные заметки отозвались некой рефлексией и во мне, призвав заново обратить внимание на столь неоднозначное явление. Когда-то в этом журнале уже появлялись заметки о самоубийстве, но в настоящий момент у меня не возникает даже желания их перечитывать, потому что новую медитацию на эту тему хочется написать как бы «с чистого листа», будто в первый раз. Подобная «наивная» в некотором смысле запись и призвана разрушить молчание сего журнала.

Очень интересным наблюдением не только о суициде, но и о смерти как таковой является тот тезис, что для нас личностно подобные явления не существуют. Рефлексировать человек может лишь над смертью Другого, но собственная смерть представляется ему такой же абстракцией, как и любой философский термин, не имеющий прямого материального воплощения. Таким образом, говоря о смерти или, снова сужая дискурс, о суициде, мы имеем в виду себя, переживающих потерю Другого. Так, стоит отметить, что в некотором смысле суицид либо не существует вовсе, либо его существование характеризуется не теми категориями, которыми мы привыкли оперировать в связи с этим явлением. Потеря Другого переживается эгоистически, страдания потерявших относятся к собственному эго, а не к несчастью потерявшегося. Ушедший перерождается в понятии большинства (если не всех) восточных философий, отправляется в иное Бытие в понятии христианской религии… В светском же разрезе угасшее сознание означает полную личностную аннигиляцию, индивид прекращает своё существование, рефлексия угасает в момент смерти, а то и раньше. Если в этом смысле человек и перерождается, то личностного бессмертия помыслить в светском смысле мы всё же не можем – в этом нет никакой органичности. Итак, ушедший человек не может более ни страдать, ни быть счастливым (в некоторых смыслах и живой человек не может быть счастливым, это интересная тема, хотя и касаться её пока что не стану), но в отношении явления смерти важен именно первый аспект. Страдают оставшиеся в живых, но умерший уже не испытывает боли, так что любая маска сочувствия ушедшему оказывается неким лицемерием.

Теперь наконец-то предлагаю перейти от восприятия Другого к самосозерцанию. Философски вопрошающий человек обращён к вечности, к самому Бытию, так что в определённый момент Другой обязан исчезать из нашего рассмотрения. Вечная вовлечённость в Другого крепче связывает нас с социумом, но порой именно прислушивание к самому себе необходимо живущему. Тогда понятие суицида утрачивает оттенок эгоизма, лишение Другого своего общества кажется малозначащим. Христос, например, предлагал предоставить мёртвым самим хоронить своих мертвецов, обращая человека к собственной самости, слегка отвлекая его от социального контекста существования. Теперь смерть представляется как прекращение жизни, рефлексии. В таком случае суицид – это добровольное прерывание жизни. Вопрошать, что есть жизнь, очень нелегко, это может увести в слишком далёкие дебри, где однозначность представляется невозможной. Но если взглянуть на этот вопрос с позиций светского мировоззрения, сдобренного экзистенциализмом, то выйдет, что жизнь – это принципиально бессмысленное явление. Проблема обретения смысла – одна из самых сложных человеческих трагедий, она неразрешима. Катарсис экзистенциалистской мысли в том, что мы можем взглянуть в лицо бездне бессмысленности жизни и, тем самым, в некотором роде возвыситься над ситуацией. При этом осознание трагичности собственного Бытия как бы должно заставлять геройствовать, вопреки страданиям. Силы же геройствовать есть далеко не у каждого, но даже здесь можно обратить внимание на то, что порой добровольный уход из жизни также может являться актом героизма.

Представляется ли «слабаком» Жиль Делёз, выбросившийся из окна? Представляется ли слабым Жак Ваше, который во имя доказательства серьёзности сюрреалистической проблематики покончил с собой на глазах у обывателей? «Слабак» ли Ги Дебор, который, порывая с обществом спектакля, стреляет в собственное сердце? Кто-то может сказать и так, но всё же стоит попробовать взглянуть на эти акты как на волевые провозглашения войны экзистенциальному Ничто. Суицид в таком случае при всей своей осознанности обретает собственную эстетику. Он представляется не столько даже желанием смерти, сколько актом прерывания бессмысленного страдания жизни, а в жертву п
риносятся жизненные радости. Здесь, возносясь на невиданные высоты, рефлексия уничтожает саму себя в бытийном головокружении.

Значит ли это, что суицид оправдан во всех случаях? Далеко не так, ибо я рассматривал лишь случаи максимально возможной осознанности шага, а таковая бывает лишь у крайне немногочисленных представителей человечества. Чтоб прыжок из окна был Красивым, необходимо взобраться столь высоко, что сам полёт окрасится эстетикой, граничащей с эстетикой героизма.

Александр Джемелинский. Last look, 1996, 41x57

Март 25, 2011 | Категория: Без рубрики