По законам жанра этой сцене следовало бы выглядеть так...
- Моя очередь! - закричал один мальчик. - Я ещё за Сашкой в очередь вставал!
- Ничего не знаю! - кричал другой. - Ты свою пропустил! Отстань, я всё равно уже начал!
В ход пошли кулаки.
Маленькая жёлтая тетрадка всплеснула листьями и упала в обморок - за борт.
К месту драки метнулся вожатый, свесившись прямо по пояс. Его ветровка реяла на ветру, но он был бессилен перед случившимся.
Но тут в воздухе наискосок мелькнуло что-то сине-красное с золотым, мелькнуло, как примерещилось. А на нижней палубе раздалось противное брюзжание:
- Тормоза! Тормоза! Расшвыривают мусор прямо людям на головы! Чьё это барахло?
И сбежавшийся со всех сторон народ узрел Гогу, мрачно ковылявшего на вечерний капустник с карнавальным нарядом супермена под мышкой. И с тетрадкой в руке.
Да, как-то так оно должно бы выглядеть, будь это независимая повесть, которую можно писать по законам жанра. Но было немножко
иначе.
...- Ты только не пугайся, - говорит Вовик, пряча что-то за спиной. - Всё на самом деле почти хорошо.
- О, я очень рада, - отвечаю я.
- Она не утонула.
- Кто?!
- Понимаешь, парни поспорили около самого борта. Это произошло совершенно не специально. Мы только немножко ее порвали. Знаешь, совсем немножко. Они выясняли, кто будет её читать раньше, она полетела, её пришлось ловить, и она немножко порвалась. Это можно заклеить. Ты не очень сердишься?
Я не сержусь. Я в шоке.
Я писала девчачью повесть. Больше того - девчачью мыльную повесть! Любовь, морковь, санта-барбара, она пошла его искать, он понёс её на руках, его волосы развевались на ветру... Да, мой персонаж - философ. Но остальное - чисто девчачье чтиво...
- И кто из парней читал мою повесть? У меня её ни один не просил. Кто бы это им дал?
- Да полотряда, наверное, - пожимает плечом Вовик. - Кому досталось.
- Мои одноклассники тоже? - нервно хихикаю я.
- Гога меня допытывал, дневник это или выдумка, - отвечает Вовик. - Я уж ему объяснял-объяснял, что вопрос смешной, ты вообще сочиняешь фантастику про роботов и инопланетян. Но его это, по-моему, только ещё больше убедило. Раз нет роботов, значит, дневник!
- Но это же абсурд, - удивляюсь я. - Ведь там у героини четыре близких школьных приятеля. Которые не имеют никаких аналогов у нас в школе. Гога не может этого не знать!
- Я не могу это прокомментировать, - сухо отвечает Вовик. Теперь, когда ему не грозит кара за порванную тетрадь, он выглядит так, как будто обидели его. - Однако я хотел принести тебе официальную благодарность за то, что моя скромная персона увековечена навсегда.
- Чего?...
- Ничего! Спасибо тебе за то, что ты нарисовала меня таким... безумно привлекательным!
- Тебя?...
- А кто же ещё этот твой Вадик?! Конечно, ты с самого начала писала на меня одни пасквили. Конечно, это я твой навязчивый невоспитанный жених. Это я всегда кладу ноги на стул, жру бутерброды и вытираю пальцы о скатерть. Конечно, это у меня в мозгу одна извилина, да и та чахлая и недоразвитая. Ладно, я привык, я знаю, что для тебя я всегда выглядел только таким! Но за что ты рисуешь меня под таким похожим именем?!
- Эээ, Вовик... Но это же смешно. Конечно, это не ты. Ты же сам говоришь, что ты не такой, так почему ты вбил себе в голову, что это ты? Когда это ты был моим женихом с видом на заграницу? Прости, амиго, но когда это ты нравился моим родителям?
- Что за тон?! Если уж на то пошло, мне известно, при каких обстоятельствах я достался Стелле!
- И при каких же? - сникнув, я готовлюсь выслушать справедливую обвинительную речь о моём недружелюбии.
- У девчонок вышел обо мне большой спор! Они отчаянно не могли меня поделить. Скажешь, нет? Выдумки, да? Вот дай мне честное слово, что это было не так!
- О... - теряюсь я. - Да. Так и было. Стелла выиграла тебя в неравном бою! И что?
- Если уж меня выбрала Стелла, то почему бы мне, собственно, не нравиться твоим родителям?!
- Гм. Ладно. Но тогда насчет бутербродов и извилины - тоже правда?
- Это художественные детали. Опорочившие меня! За что, за что?!
- Вовик, прости, но мне есть за что тебя порочить, - с пафосом заявляю я. - Ты испортил мне первое в жизни свидание. Такое не прощается никогда!
- Чего? Какое свидание?
- Ты даже смеешь не помнить, какое. Это вдвойне не прощается!
- Свидание с кем я тебе испортил? - недоумевает Вовик. - У тебя кто-то есть? Ты ходишь на свидания?
- Вот именно, с тех пор больше не хожу!
- Когда это было? - задумывается Вовик.
- Три года назад! Восемнадцатого июня! В четыре часа вечера. На площади Революции у магазина "Ритм"!
Цифры названы мной слегка наобум, но очень решительно.
Вовик сосредоточенно морщит лоб, потом восклицает:
- А-а-а, ЭТО?!.. Ну... Этта... ндям... Ну я же ИЗВИНИЛСЯ!!!
- Нет, Вовик. Извинений недостаточно, и ты это знаешь. После такого уже даже не знаешь, можно ли верить мужчинам.
Вовиковы глаза загораются вдохновением, потом он говорит ласково-покровительственно:
- Я понимаю твою обиду, но не стоит делать слишком сильные обобщения. Конечно, признаю, я вёл себя... не очень хорошо с тобой поступил. Я не думал, что ты будешь воспринимать всё так серьёзно. Но ведь это только я тебя ранил, при чём же тут остальные мужчины?
- Вот! И я тоже решила, что нельзя разувериваться в них всех из-за тебя одного. Такой - только ты! Вот я тебя теперь и порочу. В произведениях.
Вовик обескураженно чешет ухо. Такого поворота он не ждал. Что же ему теперь выбрать - отказаться от претензий за опорочивание или отказаться от версии, что он оказывает на меня такое головокружительное влияние?
- Изменила бы хоть имя, - в конце концов вздыхает он. - Вовик-Вадик, почти одно и то же... Даже Гога с ходу узнал. Не знаю, почему после этого он не верит, что повесть придумана!
- Эй, а в этом году? - не успокаиваюсь я. - Заставил меня поломать все свои планы, чтобы я пришла поговорить с тобой по смертельно важному делу, а когда я перед выходом звоню по телефону, на меня обрушились ругательства - как я смела разбудить почивавшего праведника, который собирался спать до самого вечера! Или, может, припомнить тебе, что ты рассказывал о девочках своего класса? Напомни, с чего там началось. Надо будет пересказать Стелле о том, какой ты потрясающий, пусть она восхитится. Итак, ваш шестой класс пошёл в поход, и вы затопили баню...
- Замяли, замяли! - шея Вовика укорачивается, взгляд бегает по сторонам. - Не помню никакую баню... Это было слишком давно... ты что-то не так запомнила... У тебя самое богатое воображение в кружке. Ты права, действительно, Вадик - это не Вовик, я зря переживал! А у меня тут новые стихи поднакопились, может быть, скажешь своё мнение?.. Ты ведь знаешь, как я к нему прислушиваюсь!
...После разговора о стихах Вовик вдруг прибавляет:
- Гога тоже вчера новый стих написал.
- Го-га?! - изумляюсь я.
- Ну да. Он написал стих о Тише и потерявшейся сумке. Такой сатирический. Вроде как: Тиша, Тиша, бедный, бледный, и в таком роде.
- Гога пишет стихи?
- Да вроде. Ну, не знаю. Но видимо, пишет. Наверняка пишет, он перед днем девочек сначала молчал, как всегда, в углу, а потом, когда мы уже устали и умучились, стал слова подсказывать, и как-то довольно точно. Довольно много напомогал. Про тебя во всяком случае вместе писали, ты же заметила, там половина того, чего я о тебе не знал.
- Вовик, ты меня поражаешь. Гога - и стихи! Слушай, а ты можешь попросить у него их для меня почитать?
- А чего не сама?
- Ну, не знаю. Неловко как-то. Я не умею с ним разговаривать. Лучше ты.
- Ладно, попробую, но ничего не обещаю, - Вовик отправляется к себе.
- Вовик! Скажи, что мне очень хотелось, слышишь? Что я очень просила!
- Аха. Слышу, слышу.
* * *
Мы идём на экскурсии по городу. Нет, мы тащимся нестройной колонной. Жара несусветная.
- Хочешь газировки? - спрашивает Вовик, вынырнувший из жары.
- Нет, спасибо. Этой не хочу. Я всё сморю, чтоб продавали Байкал или Тархун, но что-то его тут нету нигде... Скажешь мне, если встретится?
Спустя некоторое время рядом появляется Гога. С Байкалом.
- Гога! Ты где купил этот бесценный продукт?
- Уже прошли, - отмахивается он. - Где-то там. А что, надо? Могу поделиться.
- Да не... Видишь ли... Ладно, ты только не сильно веселись, но у меня мама медик, и поэтому у меня странные привычки. Не могу немытые бананы есть или после кого-то из горла пить.
- Тормоза, - усмехается он, протягивает мне бутыль. - Забирай, медик, она запечатанная, а я себе лучше воды куплю.
- О, спасибо огромное! Сколько я тебе должна?
- Даром, - усмехается Гога. - Пользуйся, я сегодня добрый.
- Э, ну ты прямо как рыцарь... мне так неудобно.
- Потерпишь.
- Придётся. Буду до старости вспоминать, внукам рассказывать...
- Вовик сказал, что ты просила стихи.
- Да, он говорил, что ты написал какие-то стихи, и мне стало очень интересно.
- Возьми, - он сует мне в руки два листка, отворачивается и смешивается с толпой парней.
Стихов только два, жаль. Первый - про Тишу. Бедный Тиша, бледный Тиша, и всё в таком же ядовитом роде, про то, какой Тиша маленький, жалкий, бесприютный и сирый. Нда. Ужасно. Гадость какая. Но я сама напросилась... Интересно, кто поливается грязью во втором стихе.
Но второй стих оказывается совсем другим. Больше всего меня поражает тематика. Тут как бы того... про любовь. Причем даже не про свою, а про чужую. Есть на свете она. И есть на свете он, который за ней всё время ходит, но она этого упорно не замечает. А ведь он бы для неё всё сделал. "Он её, может быть, на руках бы носил", - но увы. Она не замечает, он не решается сказать, но только каждый раз, встречая "взгляд карих глаз", он бесконечно спрашивает себя: "Ну а может, сказать? Ну а может, сказать?"
Я тупо смотрю на это стихотворение и гадаю, откуда в Гогиной голове такой сюжет. Вообще-то, у меня нет никаких оснований предполагать, что это может относиться ко мне. Я не Стелла, чтобы обо мне писали стихи, и прекрасно отдаю себе в этом отчёт. Тем более чтоб Гога писал обо мне - это смешно. Но уж слишком плотно ложится на эту канву одна история.
Позади Гоги в классе сидят Игорь и Босс. Это единственные, с кем он общается. И этот Игорь полгода слонялся за мной по пятам с очевидными, но не озвучиваемыми намерениями. Однажды я нагнала этих троих, не ожидая никакого подвоха, но Босс тут же утащил Гогу куда-то вбок и оставил меня наедине с Игорем. Малоприятный был эпизод, потому что Игорь в тот раз шёл со мной до самого дому молча. Уж хоть бы развлекал меня разговором, но в этот раз он только молча вибрировал. Я тогда так злилась на Босса... А может быть, это как раз Гога в тот раз утащил Босса?!
А в другой раз Игорь затеял вытурить с места Альку, моего соседа по парте, и я нечаянно подслушала их разговор. Алька фыркал, что ему приятно сидеть только здесь и чтобы Игорь шёл со своими идеями подальше. А Игорь талдычил Альке, что тот не должен вредничать и может пересесть хоть за вторую парту к Боссу, хоть за первую парту к Гоге, те, мол, согласны... Это Гога-то, который вообще никого рядом с собой терпеть не может! Соглашался потерпеть Альку только ради того, чтобы помочь Игоревым планам?!
Вот так фокус! Это что получается - Гога настолько сильно переживает за Игоря, что пишет об этом стихи? До сих пор не оставил своей идеи свести нас и ведёт пропаганду на каникулах?
Так, но подождите. Сначала вот что. Карие глаза. А у меня какие? Понятия не имею. Я и так-то в зеркало редко смотрюсь, а уж интересоваться цветом своих глаз никогда не приходилось. Стоп, папа как-то называл меня "зеленоглазая моя"... Не сходится. Хотя Гога все-таки не обязан знать, какие у меня глаза. Он же за Игоря переживает, а не из-за меня.
Я примешиваюсь к стайке девчат.
- Девчата, у кого-нибудь есть зеркало?
- Нет. А что? Очень надо? Можно где-то по дороге купить.
- Ладно. Не надо. Просто скажите мне, какого цвета у меня глаза?
Девочки окружают меня, вертят.
- Болотные.
- Серые!
- Дайте, я посмотрю! Зелёные с голубым!
- Какие серые? Они у неё жёлтые!
- Жёлтые? - пугаюсь я. - Это как?
- Да нет... они у тебя какие-то... разноцветные.
- Разноцветные?! - я пытаюсь поглядеться в часики, но там ничего не высмотришь. - Вы издеваетесь?
- Ну ведь глаза же всегда дают блики от окружающей среды!
- Понятно, - говорю я. - Значит, серые, желтые, болотные, зеленые, голубые, разноцветные, серобуромалиновые, но никак не карие, правильно?
- Во! - говорят они. - Точно. Они у тебя карие.
- Ну да. Наверное. Карие с голубоватым.
- Жёлтые с болотным, так что в итоге карие. А тебе, вообще, зачем?
- Да так. У меня тут завелся стих про взгляд карих глаз. Я пытаюсь понять, могу ли это быть я...
- Однозначно можешь!
- Нет! Пусть покажет стих, тогда определим точно.
- Ну уж нет! Это уж я как-нибудь сама, - отвечаю я и плетусь вбок, а они продолжают обсуждать тему глаз.
Итак. Карие глаза - это, вероятно, я. Страдалец - вероятно, Игорь. Странные наклонности у Гоги, писать стихи про любови своих товарищей... А может быть, страдалец - это Вовик, которого я не принимаю всерьёз и порочу? То-то они двое сегодня неразлучны, как шоколадка "Твикс". Или кто-нибудь ещё из лагеря?
Однако я валяю дурака. Надо просто подойти и прямо спросить. Иначе я буду ходить так же глупо, как тот персонаж: "ну а может, спросить, ну а может, спросить..."
Я набираюсь смелости и подбираюсь к Гоге, который теперь идёт вместе с Вовиком.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo2.gif){kind=small}
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
