Фабио Допликер. Плющ на вилле Памфили

Заметил забавную вещь. Все мои интересы в ЖЖ превратились в ссылки – то есть в Журнале присутствуют люди со смежными интересами, а «Фабио Допликер» остался «неподчёркнутым», то его упоминания в блогах нет.
Поэтому, чтобы снять эту странную эксклюзивность, я привожу ниже единственный опубликованный ранее перевод на русский язык поэмы Фабио Допликера «Плющ на вилле Памфили» (это вообще, по-моему, единственный перевод Допликера) и мой «перевод перевода» на украинский язык.
Возможно, такая практика чудовищно некорректна, но мой интерес был «совсем прозаичен» – я хотел услышать, как звучит Допликер по-украински (и то, что получилось, звучит весьма недурно, пусть перевод и вовсе неизобретательный); возможно, открыть этого замечательного автора моим друзьям; дать возможность, сравнивая оба текста, попрактиковать украинский моим друзьям, которые хотят его выучить.

Фабио Допликер
Плющ на вилле Памфили (ссылки не будет – архив «Иностранки» начинается только с 1992 года)
(перевод Евгения Солоновича, «Иностранная литература», 1991, № 9, С. 210-213)
I
Дуплистое дерево – маска: не дупло,
а импровизированная сорная урна.
Природа, замысел, успевший поблекнуть
за триста лет, – три щербатых века.
Вихри летучей пыли, посягательство смертных
на шерстяной покров, сохраняемый Римом
по инерции, исподволь усвоенной плющом,
виновником разрушительных для стен трещин.
Неужели мне обязательно умереть,
чтобы понять реальность прожитой жизни –
бузинного листика, растертого между ладоней?
Слепая Венера всходит над кронами пиний.

II
Дуб в удушающих объятьях плюща,
цепкого, настойчивого, как разум,
героически борющийся с плотью
и стягивающий чувства бинтами.
Не святоши, однако, и не святые,
любовь моя – тсс! – мы узнаем друг друга,
и для сердца это не лучшее время.
Все окажутся, одинаковые, однажды
в терракотовых емких сосудах,
обложенных дерном времени, и над садом
раскроются щупальца адской флоры.
Не заглядывай в лунные бельма глаз.

III
Плющ на гранях мрамора ветками
в ядовитых черных ягодах. Рим, чья стихия –
волны времени и таинственные реки,
ты колышешься и в моем отраженье,
зыбкой тени, отделяющейся от меня,
чтобы корни пустить в тебе, столица души.
В твоих морских глазах, цветах чемерицы, –
изумрудное безумие, роднящее нас.
Ястреб, распластанный против солнца, –
как простертые объятия. Расцветает
глубинный наш поцелуй. Ты хватаешь воздух,
под ногтями песчинки – наследье речных наносов.

IV
После болезнетворных дождей
плющ лоснится на каменном дорожном столбе,
сулившем негу в палатах из ноздреватого камня.
Цветущая липа и терпкие почки пиний
проверяли мою восприимчивость к запахам,
ничего не поделаешь, недоступным:
виноваты абсурдные перепонки,
делающие неслышным благоуханье
в этом волшебном архиве природы.
Больная вода исправно плодит насекомых, –
так бык оставляет в семясборнике семя
для заочных зачатий, совсем прозаичных, совсем...

V
Что ни лето, Вилла – арена пожаров,
одного за другим, плющу приютом прохлады,
заменой природы делаются вазы
и – в древней кирпичной кладке – щели.
Мы поняли: с ангельскими лицами проще
выдавать легковерным безбожный обман за правду.
Ты дразнишь город абрикосовыми сосками,
вписываясь в заросли, в их густую тайну.
Ветер, очерчивающий плавный твой силуэт,
впитывает запах плюща, по грязным камням –
звяк, звяк – стучит на закате железным крюком
ледовщик в кожаном фартуке.

VI
Снег переламывает ветки, загоняет нутрий
в прудовые норы, плющ усыпили снежинки,
корни набухают соком – идиллия.
Ледовщик невзначай выворачивает крюком
булыжники, поднимая при этом веер
мертвенных брызг. Загарпунивает наши
зябкие тени. Вилла – мое зимнее море.
Жизнь воды, неожиданные разливы, черная
реторта для получения жизни из жизни:
поспеши – тянет щупальца мокрый плющ.
В сапожках ты пританцовываешь от стужи,
выбирая, где посуше. Парит голодная чайка.

VII
Больные пинии, под которыми плющ
разводит узоры, желтеют, окисляются
в призраков, кандидаты на рубку.
Ветки плюща не пугает чужая смерть,
они прочли по нашим глазам наши мысли,
я убедился в том, вернувшись на Виллу.
Ледовщик появляется из пучин,
где гниют самоубийцы под решетками
древних акведуков, плющ полощется там же.
Вода стекает каскадом, переливаясь
из чаши в чашу, ле
бедь, скользя по ряске,
смазывает отраженье Венеры.

VIII
Май проявится в ягодах, в чахлых ветках,
вкусивших кислых дождей, выхлопного свинца
убийственного для исполинских кедров.
Май проявится в зеленой мякоти, в терпкости,
вяжущей десны тебе, ты весенний плод,
да-да, ты мое создание, ты миндаль,
уставший цедить молоко из жестокой земли.
Плющ пышнеет, давая новые листья,
предусмотрительно прячет зрелище смерти
от беззащитных радужных лепестков.
Надо же, сколько любви на опаре праха
среди пыльных пальм и сухих фонтанов!

IX
Юго-западный ветер напоминает о море
африканскими, серебряными от бабочек-молний
облаками, плющ вбирает в себя подземные гулы,
корни пиний корчатся от напряженья,
а кисточки игл сметают покрывшую Рим
смертельную патину. Покайтесь, –
стонет ветер над крышей дворца Альгарди,
а в дворцовых залах призраки друг сквозь друга
проходят, понятия не имея о свитке грехов,
развернутых ветром аж до ватиканской башни,
откуда пинии видел и стены хороший папа.
Близость Святого Петра – подарок для Виллы.

Х
О Вилла, одно из слагаемых Рима, пойма
Олимпийской дороги с ее бешеными скоростями
и пробками, с памятными вдоль обочин дощечками,
на которых вянут привезенные матерями цветы, –
скольким еще суждено разбиться в рассветной дымке!
Плющ не терпит, когда его обнюхивает собака,
реагирующая рычаньем на напряженье земли, –
ядовитые ягоды мстят беспардонной твари.
Ты не признаёшь любви, доверившей корни
неокрепшие саду, засеянному гудроном,
меж тем как в темноте, под выхлопы и вопли,
ждет ледовщик-заморозчик вот уже три века.

XI
Едва полицейский прожектор обшарит Виллу,
деревья взвешивают дневные напасти:
прибавилось плесени, грибков, паразитов,
выросли новые наметы пыли.
Ледовщик отмывает кожаный фартук
от смертельного пота, вялые утки тупо
копошатся клювами в перьях крыльев,
качается на стебле плюща филин.
С кожи фартука грязь, растворяясь в пруду,
рыбок влечет, не уступающих ленью истории,
неповоротливой, безразличной к зайцу в кустах,
полусъеденному бродячей собакой.

XII
Улицы Аурелиа, Монтеверде, Форначи
вели к опоясанной высоченной стеною
Вилле – к вашим воротам, к конюшням.
Для стольких ваше имя звучит абстрактно,
мы – другое дело, мы вправе остаться,
расцветают для нас полевые ромашки,
плющ укрывает нас, как надписи на могилах,
калькирует имена, резьбу пронзенных сердец.
Из школы в зелени появляется группа
монголовидных детей, хромой кузнечик волочит
крылья, тлеет изъеденная древоточцем кора,
в кустах разлагается дохлый пудель.

Фабіо Доплікер
Плющ на віллі Памфілі
(переклад з російської Олексія Тютькіна на основі перекладу Євгена Солоновича)
I
Дуплисте дерево – маска: не дупло,
а імпровізована урна для сміття.
Природа, задум, що встиг поблякнути
за триста років, – три щербаті сторіччя.
Вихори летючого пилу, посягання смертних
на вовняний покров, що зберігається Римом
за інерцією, поволі засвоєної плющем,
винуватцем руйнівних для стін тріщин.
Невже мені обов’язково померти,
щоб зрозуміти реальність прожитого життя –
бузинового листка, розтертого між долонь?
Сліпа Венера сходить над кронами піній.

II
Дуб в задушливих обіймах плюща,
чіпкого, настирного, як розум,
що героїчно бореться з плоттю
і стягує почуття бинтами.
Не святоші, проте, і не святі,
любов моя – ччш! – ми взнаємо один одного,
і для серця це не краща пора.
Всі виявляться, однаковими, одного разу
у теракотових ємких сосудах,
обкладених дерном часу, і над садом
розкриються щупальця пекельної флори.
Не заглядай в місячні більма очей.

III
Плющ на гранях мармуру гілками
у отруйних чорних ягодах. Рим, чия стихія –
хвилі часу і таємничі ріки,
ти колишешся і в моєму відображенні,
хиткій тіні, що відділяється від мене,
щоб коріння пустити в тобі, столиця душі.
У твоїх морських очах, квітах чемериці, –
смарагдове безумство, що ріднить нас.
Яструб, розпластаний проти сонця, –
як простягнуті обійми. Розцвітає
глибинний наш поцілунок. Ти хапаєш повітря,
під нігтями піщинки – спадщина річкових наносів.

IV
Після хвороботворних дощів
плющ вилискує на кам’яному дорожньому стовпі,
який обіцяв спокій в палатах з ніздрюватого каменя.
Квітуча липа і терпкі бруньки піній
перевіряли мою сприйня

Нет похожих записей.