Фогг вообще не знает, что такое часть речи

В отсутствии частей речи таится громадный потенциал и большой урок всем тем, кто привык к осмысленности вопроса о частеречной принадлежности слова.
(с) willie_wonka 

Дети, поднимите руку, кто привык к осмысленности вопроса о частеречной принадлежности слова? 

На самом-то деле вся пронзительная глубина здесь заключается именно в том, что привыкают к осмысленности этого вопроса люди, которые вообще ни во что не вдумываются. Трудности с определением части речи и с усвоением самого этого понятия возникают абсолютно у всех вдумчивых людей, потому что само понятие части речи достаточно композитно, чтобы допускать не вполне допустимую для строгого анализа вариативность в определении границ каждой отдельно взятой "части речи".
Именно когда человека в школе начинают обучать понятию "часть речи" и "член предложения", у него в голове начинается катастрофа. Иногда люди и вовсе путаются в определении "существительное", "глагол" - и "подлежащее", "сказуемое". Ровно так же, как эти понятия не особенно разводились по разным плоскостям античными грамматиками.

В языках ярко выраженной фузийной структуры степень целесообразности выделения частей речи "так как они есть", в духе традиционной русской грамматической традиции конца девятнадцатого - начала двадцатого века, падает до абсолютного нуля при детальном разборе различных словообразовательных механизмов. И вообще когда дело касается словообразования, привычные рамки частей речи иногда оказываются, как говорится, не в тему. 
Специально отвлечемся от русского языка, чтобы на нас не давило школьно-грамматическое воспитание. Подумаем про "отглагольное имя" и, допустим, в латинском языке.
Допустим, с суффиксом -io-. Какие, собственно говоря, производные здесь являются с семантической точки зрения первичными? Производные со значением некоторого процесса, действия? Производные-прилагательные? Производные-существительные? Формальных различий между существительными и прилагательными (если не брать случай с некоторыми особенностями прилагательных, склоняющихся по третьему склонению) практически нет. Поэтому в случае с любым так называемым субстантиватом уже получается забавно. В русском языке, из-за особенностей исторической судьбы именных и членных форм прилагательных, субстантиват легко опознать по тому, что он имеет окончание прилагательного и идет по адъективному склонению.
А теперь проверните то же самое в латинском. Не выйдет!
Вообще привычные части речи, хотя могли бы служить подспорьем при словообразовательном анализе, иногда совершенно ничему не помогают.

Или, например, сложные отглагольные производные.
Возьмем слово crurifragius, которое в словаре, например, Дворецкого совершенно невинным образом дано в рамке, свойственной существительным (crurifragius, ī, m) с переводом "имеющий перебитые голени". На русский так и хочется перевести Перебитоголенный (или Голеноперебитый). И Льюис и Шорт абсолютно без стеснения помещают у себя то же самое. Это ведь вроде вполне "существительное". Формально. Русское "ведущий" тоже существительное. Как бы. Типа. Да и "падучая".

При этом с точки зрения системы crurifragius - это радикально не то же, что, допустим, lumbifragium ("перелом поясницы" согласно русскоязычному словарю), хотя и то, и другое - существительные, образованные с помощью одного и того же форманта.
Да, с позиции формы - полностью аналогичные вещи. Сложение с суффиксацией как словообразовательный способ, суффикс один и тот же, и при том древний, все правильно. Но с точки зрения значения? lumbifragium - никаким образом не субстантиват отглагольного прилагательного *lumbifragius, которое значило бы "перебитопоясничный" ("поясничноперебитый", "поясничнопереломленный"...).
С точки зрения структуры словообразовательной модели, кстати, соответствием, реально существующим в русском языке, было бы "коленопреклоненный". 
Ну и вот.
Отлично помогает нам здесь, как ни странно, то, как даются переводы этих слов на английский язык (для которого понятие "часть речи" скоро станет столь же нерелевантно, сколь для китайского): "one w
hose legs or shins are broken" и "a breaking of the loins".
Русское "перелом" - что это? Это существительное! - скажет кто-то гордо. Существительное-то существительное, но - отглагольное.
В данном случае скорее со значением результата действия. Но с формальной точки зрения может значить и процесс. Происходил "перелом". Теоретически.
В английском все несколько прозрачнее, отглагольность совсем налицо (нормальный герундий). Никогда и ни при каких обстоятельствах lumbifragium не являлось прилагательным, которое бы субстантивировалось, и здесь никаким образом значение нельзя истолковать через формулу "кто-то, наделенный таким-то признаком (в данном случае - признаком "по действию")".
А что такое "имеющий переломанные голени"? "one whose". Носитель признака, определяемого действием, выраженным основой мотивирующего глагола. 
Аналогично excubiae (pl.) - "охрана" - т.е. те, кто ночуют "вне"; ночующие "вне". 
Но если мы будем выдумывать для crurifragius толкования через формы глагола frango, получится "fractus crura" (если хотите, "fractus cruribus"). А для lumbifragium через fractus не получится ничего и никак. Недаром Форчеллини пишет беззастенчиво - fractura. Никак иначе толком и не выразишь.
Вы спросите, при чем тут части речи.
А при том, что - с какой стати у нас один и тот же древний суффикс обслуживает отглагольные производные что с одним значением, что с другим? Что со значением, близким к имени действия, что со значением результата этого действия, что со значением носителя признака предмета по действию? Да именно потому что древний. Чем более свежий (или освеженный системными нуждами) суффикс, тем более у него конкретное значение.
А что касается разброда и шатания туда-сюда столь древних отглагольных производных, так ведь там именно потому разброд и шатание, что не совпадает так называемое "частеречное категориальное значение" и формальная "часть речи". Как ни поверни - не совпадает до конца. Изосемичности нет, как сказала бы Золотова. Вот и пытаются бедненькие производные конкретизироваться. Как умеют, как могут. Кто куда.

Я ещё раз поясню.
1) Бывают разные отглагольные производные. Бывают nomina actionis, имена действий. Имена процессов. Имена состояний. Бывают имена деятелей. Бывают обозначения признака по действию (причем вот в русском же языке выделяют причастия - и выделяют отглагольные прилагательные). Бывают носители признаков по действиям. И так далее. Кай та лойпа. 
2) С синтаксической точки зрения и те, и другие производные могут выступать в одной и той же функции, стоять в одних и тех же синтаксических позициях. С точки зрения формально-грамматической - склоняются как существительные (или - прилагательные! в общем - склоняются по именному склонению). А семантически вещи в сущности достаточно разные. Не изосемичны они, и то, и другое слово. И все тут.
3) Суффикс -io- образует отглагольные производные и со значением одного типа, и со значением другого типа. То есть то, что одно - имя носителя признака по действию, а другое - имя результата действия - это как бы нормально.

Словечки плавтовские. Но Плавт никогда в жизни не стал бы вносить в комедию неясных, не прозрачных до кристальности именно по форме словечек, так, чтобы из их формы носитель языка не извлек наиболее предсказуемого значения. То есть и тот, и другой производный был вполне ясен.

Я все это время намеренно игнорировал различие по роду, потому что очевидно, что язык в итоге только тем и вывернулся, что с помощью различия по роду дифференцировал значение. Но вывернулся явно не сразу. Изначально-то суффикс был один и тот же.
И вроде как бы все хорошо. Существительные. А вроде и не всё хорошо. Слишком уж общее значение получается.

Может быть, просто изначально нужно было маркировать - что хотя корень глагольный, это слово не есть предикативный центр данного предложения? А уже потом развивались разные значения?
Но ведь все это было, судя по всему, до формирования так называемых "частей речи" в их привычном виде.

Что такое "часть речи" с позиции словообразования? Как описать функцию суффикса -io-? Образует что? "Существительные"? "Имена"? "Не меняет часть речи"? (как, например, приставки, а вот приставку Шахматов при этом тоже чуть ли не частью речи объявлял).
Есть только "имя и глагол"? Так, что ли? Семасиологический-таки у нас подход - или ономасиологический? Официально - и тот, и другой. А
вот насколько детально мы дробим значение? А насколько детально дробит его язык? И как это формально выражается? 

Мыльный пузырь эта ваша "часть речи". Для словообразования точно. Именно из-за того, что словообразование лежит на самом пересечении линии развития значения - и развития формы.
Вот к разговору о всяком отглагольном. У александрийских грамматиков была как бы то же одна из "частей речи" - μετοχή!

*тут Фогг отпил чаю и сделал небольшую паузу*

Короче говоря, не нужно ходить в Китай, чтобы отрезвиться. Не нужно даже в Англию ходить. Вопрос о части речи в глубоко синтетическом языке - вещь ещё более трудная, чем вопрос о части речи в языке изолирующем или приближающемся к изолирующему. По той простой причине, что в изолирующих языках придумать "часть речи" никому не приходило в голову. Носителю изолирующего языка самому по себе бы в голову не пришло придумывать такой макабр, как наша "часть речи". А вот нам, индоевропейцам, пришло. И в стремлении внести ясность мы превратились в великих путаников. Но мы не виноваты. Это тот случай, когда наш язык стремился на формальном уровне структурировать реальность, но формальное все равно расходится с семантическим. И в итоге наш язык невольно навязал нам собственные тенденции как картину мира, которую мы со свойственными нашему уму особенностями и слабостями стали пытаться доводить до уровня универсалии и, как водится, с треском провалились.

Похожие статьи