Генри Истмен и Другой
Спелые тыквы лежат на поле, как фишки для игры го на гладкой доске. Машина стоит под деревом – листья клёна уже начали терять хлорофилл, и скоро дерево пожелтеет и совсем облетит. Он никогда не курил за рулём, так, между прочим, – всегда останавливал свой «форд» у обочины, выходил из него, опирался на крыло или садился на пригорке, если было тепло. Доставал «Зиппо», подаренную женой на пятилетие женитьбы, открывал крышку и, перед тем как зажечь сигарету, непроизвольно вспоминал рассказ Роальда Даля «Человек с юга». И улыбался.
В этих остановках его желанием было чуть придержать время – всмотреться в глубину леса, пошевелить носком ноги спутанную траву, вдохнуть сырость и табачный дым, полюбоваться на тыквы. Он представил, как они взрываются от выстрелов винчестера – оранжевая мякоть и раздробленные семечки разлетаются по сторонам, земля увлажняется от сладковатого сока. Никакого Хеллоуина не будет. Нужно удержать начало осени хотя бы и кончиками пальцев. Он выкурил сигарету, потушил её о каблук и положил в дверную пепельницу. На переднем пассажирском сидении лежит книга новелл Чехова. Застревая на железнодорожных переездах и пробках в тоннеле, он всегда читал, и переднее сиденье никогда не пустовало. Фолкнер и Толстой, Вулф и Торо – приезжая к отцу в воскресенье, он никогда не уезжал с пустыми руками.
Сев в машину, он много раз повторенным жестом достал книгу и раскрыл её. Закладкой для книги служил высохший стебель одуванчика – сморщенный и твёрдый. Иногда зачитавшись, он прикусывал его и, размокая, одуванчик отдавал свою пронзительную молочайную горечь. Через десять минут закладка был водружена на место. «Прощайте, тыквы! Через два месяца вы будете благоухать в начинке для пирога или станете маяком-черепом со свечой внутри, выдолбленные каким-нибудь мальчишкой и водружённые им на столб или ветвь дерева». Время снова ускорилось, сдвоенное движением быстрого авто. Дома его ждала жена Бэт, четырёхлетняя дочь Элли и тушеный кролик с зелёным горошком. После ужина он на полчаса зашёл к отцу, который жил недалеко. Они сидели на заднем дворе, пили «Старую индейку» и разговаривали о Чехове, рассказы которого были полны тягучей грусти и неотпускающего одиночества – медленные и детальные истории о людях, которых стёрла смерть, хотя они и существовали-то только на бумаге. Отец курил свою прямую английскую трубку, и они оба вдыхали холодный вечерний воздух с ароматом лёгкого табака. Затем он вернулся домой и уложил Элли спать.
Генри Истмен, как и его отец, был юристом по деликатным делам. Семейным или личным юристом, юристом нескольких маленьких компаний – «стряпчим», как сказал бы тот же Чехов. Всё в рамках закона – договоры купли-продажи, брачные контракты, составление завещаний. И немного на окраинах закона – консультации насчёт почти законного раздела имущества, получения налоговых льгот, нежных действий одной компании по уменьшению конкурентной способности другой. Его работа позволяет жить не только безбедно, но и выделять достаточно времени на занятия искусством. Культура, философия, чтение – всё это требует времени, которое освобождено от мыслей, где раздобыть денег на хлеб и оплату закладной. Кроме чтения, Генри всерьёз увлекается кинематографом.
В 1966 году на фестивале в Теллурайде показывают ретроспективу Майи Дерен, посвящённую её памяти. Генри Истмен находит своё кино – загадочное, красивое и полное символов, которые невозможно разгадать. Больше всего он восхищается фильмом «Полуденные сети», в котором кружение цветка, ключа и ножа исчезает в зеркале, а пугающая японская музыка резонирует в затылке. В том же году Генри покупает шестнадцатимиллиметровый «Болекс» и уже в 1967 снимает первый короткометражный фильм «Ветви».
Фильм был длиной в минуту – ровно столько, сколько времени позволяла снимать камера без перезарядки. Отснимая кусочек плёнки длиной в десять секунд, Генри останавливал механизм камеры и переходил к следующему объекту съёмки. Так фильм складывался из съёмки шести объектов – кровеносно
Добавить комментарий