И ЯК ИМ ДРУГА ДРУЖКИ НЕ СТЫДНО, ЧТО ОНИ УСИ ПЕЙСАТЕЛИ?
04.10.86 г. в соответствие с Указом Президиума Верховного Совета СССР вовсе негламурная киса Ирочка Ратушинская, осужденная 03.03.83 г. по статье 62 УК УССР за антисоветскую деятельность, покинула женскую колонию строгого режима для «особо опасных государственных преступников». Говорят, что освоила курс молодой наездницы по неспешному въезду в горящую избу на коне, остановленном на скаку. А в перерыве, подражая известной Аннушке, сетуя, что, мол « мне бумаги не хватило, я на твоем пишу черновике», придумывала разные рифмованные опусы, типа:
– Историческая уродина,
Заскорузлая да посконная,
Кисло-горькая ты смородина,
От которой вся жизнь - оскомина!
Мутно-грязная, душно-зяблая,
Безнадежная, бездорожная,
Расползалась квашнею дряблою,
Отравляла гордыней ложною.
На свободных всегда озлоблена,
Язвы выпячены, не лечены...
Сколько жизней тобой угроблено!
Сколько душ тобой искалечено!
Родовое мое проклятие,
Не дождешься за эти шалости
Ты не то что любви-симпатии,
А и самой брезгливой жалости.
Что любить здесь? На что надеяться?
Тошнотворная да кровавая,
Ты не мать и не красна девица,
Ты - чудовище многоглавое.
Сверху головы нагло скалятся,
Снизу - рабски привыкли кланяться.
Верх - срубить бы да не печалиться,
Но ведь низ - все равно останется!
Не изменится, не исправится,
Новый верх из него проклюнется,
И вчерашнему быдлу здравица
Умиленной слюною сплюнется.
Вновь, пустыми глазами лупая,
Зверь спасителем пообедает...
Нет, спасать тебя - дело глупое,
От тебя спасать - вот что следует!
Все последние шансы - пройдены.
Хватит этой больной романтики.
Я смываю ошметки родины
В бирюзовой воде Атлантики.
Исключительно для того, чтобы в окрестностях ИНЕТа, посредством этой августовской страшилки выпуска 2010 г. насильственным методом разорвать устоявшийся шаблон тайной группе товарищей, ворующей у нее по ночам нижнее белье. Кароче, попыталась осуществить тем самым перелом ума этим виртуальным злоумышленникам христианской веры греческого исповедания.
Ну, и как водится, фортануло ей не по-децки: возник из хуевой сети неизвестный пацреот, правда чуть менее, чем наверняка длинноносый, потому как в Рашке пока еще бесплатный воздух, и предложил этой кисе вооружиться ссаными тряпками для осуществления еенного намерения в плане спасения. И надеть рукавицы, чтобы они к рукам не прилипали. «Милая деточка, – налаживая контакт, спрашивает он, – ответь мне, недоумевающему недоумку, так что же все-таки произойдет с нами, человеками, когда опустятся на дно эти ошметки в бирюзовые воде Атлантики, а пацреотизма в нас как не было, так и нет? Уж не начнем ли мы, конюхи морской кавалерии, срать кирпичами, в то время как ты, мурлыкающая киса, будешь плескаться в слабеющем буруне удовольствия от осознания своей значимости?» –«Ужас, – отвечает киса, – ужасный в своем экзистенциальном ужасе разразится, пока вы, школота, не выпилите в себе Жирика! Правда, мое второе с половиной «Я» почему-то не соглашается с этим мнением. А ведь мое первое «Я» тогда еще, в отсидке, добровольно перечитало все собственные опусы. Они мне по душе: емкие, легко узнаваемые образы и, конечно, ясная логика построения стиха, явно не избитая булыжником, этим главным орудием пролетариата, рифма. Все путем. Более того, они четко вписываются в концепцию уважаемого мною Анатоля Франса, утверждавшего, что истинная поэзия всегда содержит какие-то текстуальные нью-ансы, которые остаются непонятыми, предвосхищая недостроенность смысловой посылки, а потому и завораживающие. С одной стороны, меня всегда восхищало все то, к чему у меня нет склонности создавать, с другой – какая-та своя внутренняя базовая система измерения, гордыня, что ли, мешающая невозможности отказаться от своего интеллектуального бремени, как, впрочем, и приобретенных по случаю пристрастий».
Ладно, пусть Бякицер разбирается и с этой негламурной кисой и с тем пацреотом. Как говорится: «На хуй нищих – Бог подаст!» Текстоистечение переправляем в иное русло.
Первое. В силу тех обстоятельств, что многие из нас, позиционирующие в ИНЕТе под воздействием прогрессирующего сетевого идиотизма, но пока еще не упертые графоманы, являют собой постсовковые экземпляры с верхним образованием без начального или посредственно-низшего, то, следовательно, тексты, которые мы выделяем из себя, представляют в целом некие бортовые журналы нашего психоблуда. Да тут еще этот гр
ебаный напор всемирного авангарда, который значительно упрощает задачу текстотворения.
Второе. Искусство становится доступным народным массам и как бы принадлежит народу только в последние 10-15 лет, благодаря наличию соответствующих технических средств, да + отсутствию цензуры. Именно эти два обстоятельства и подпитывают процесс графомании, начальная установка которого - эпатаж сосайтников. А мы уже к этому привыкли, тем более, что можем ссылаться на авторитеты, получившие официальный статус. Иногда судьба помогает нам на своих окололитературных перекрестках, особенно когда нет выбора, сетуя, какой ножкой соскабливать со своего мозжечка неологизмы и новоязовские конструкции. Ведь не осуществлять же подобный процесс ручкой. Например, шариковой. Ну, той, что товарищ Шариков подарил.
Конечно, можно исходить слюной, кровью, желчью, мокротой, потом, говном, мочой, блевотиной, белями, гноем, желудочным соком, соплями, спермой и даже лимфой, но так и не достучаться в своем нищебродском обезяннике души до сотоварища.
«В пизду рок-&-ролл!» – провозглашает Сергей Шнуров, певец ртом, лидер фекально-инструментальная группы «Ленинград», мулечник-объебос, дергая проволочки гитарастного струмента на своих выступлениях, а пиздоблядское мудоебище, растиражированное до конечного числа Фибоначчи, аплодирует, поскольку сомнения дребезжащих пизд, сидящих рядом, распаляет своей неоднозначностью. В плане предсказуемого поведения. Ведь в 2002 году на скучноватом фестивале «Нашествие» Шнуров обещал удивить своих почитателей тем, что отрежет себе хуй и наебал! Несмотря на тот факт из его творческой биографии, что иногда пытается «хуйнуть суть» («Нам нужен формат, куда ж нам без формата?»). Вперемешку с сухим кормом для скота и прокисшим пивом. «Нет хорошего пива, все пиво одинаковое, блять». А мне, будучи оптимистом по вере и знанию, приходится, стесняясь, считать время в обратном порядке тогда, когда иной рядом сидящий словоед проверяет своим указательным пальцем теплотворную способность промежности очередного умирающего велосипедного насоса, с рождения ему принадлежащего. Обидно, досадно, ну, да, ладно.
«Мама мыла раму. Мы не рабы, рабы – не мы». Неправильно. Потому что – соединены воедино, читай как «немы», ибо, находясь в рабстве, ничего, кроме убийств осуществлять homo sapiensы не научились. Любовь, по моему убеждению, есть состояние души людей свободных. Да, но сколько разнополых букв израсходовал Запад, восторгаясь Рене Ссансом, спекулируя жизнью человеческого тела, сердца, ума, духа? А куда мы, народные массы без определенного места трудовой повинности, их складируем? Чтобы затем все то, что нам втюхали реминисцирующие сосайтники Всемирной Социальной Сети, жуждущие исторических переделок и ощущающие в себе призыв ежесекундной сопричастности к мировой литературе, чаще всего к Шекспиру или Достоевскому, выбивая из них пыль, испытывали на прочность жанр субъективно-инфантильного реалистического примитивизма.
Цель, по нашему разумению, благородна в меру своей наивности, а план выполним, поскольку кажущийся комический эффект заложен в самом процессе его реализации нашего всепоглощающего идиотизма. А за счет чего достигается этот комизм, как передаются эмоции, напряжение, подчеркивающие основную идею, и, вообще, какова кульминация задуманного? Исключительно за счет того, что возникающие формы намекают на футуристический пафос переустройства мира при обязательном условии пиздострадательного сюжета.
Например, мы пытаемся перебить временную дату на могильном памятнике мятущегося принца датского, безаппеляционно обзывая его импотентом, который, старательно скрывая свой фимоз, хочет научить Офелию грамотно ебаться не то с Фортинбрасом, не то с Горацио, хотя, может быть и с Гильдестерном, чтоб затем самому получать легкий кайф в углу круглой спальни от типового минета с двойным заглотом, пытаясь при этом разрешить дилемму «Что проще: нассать в пизду или высморкаться в нее?» и при этом обзывать прилюдно пенсионера Полония – пиздерасом. Душа мелкого датчанина Гамлета содрогается от наметившегося замысла, потому как для этого надобно отправить Офелию в монастырь. Вот он и подбадривает себя, нашептывая на мотив «яблочко» песню из кинофильма «Так держать медсестру!», а сам при этом мацает пацанку внизу ейного живота со словами: «Каким докучным, тусклым и ненужным, мне кажется, все, что ни есть на свете! О, мерзость!» Офелия почему-то упрямится, не хочет переодеваться во все черн
ое и обращается к Гамлету с замечанием:
– Ты, чьо, пацан? Почему без привета
лезешь в шахну? Ну, хотя бы «Шолом!»
крикнул бы мне, одинокой, бездетной;
мы бы с тобой говорили потом
о долгожданном, но солнцестоянии,
вечно блуждающем в небе; о том,
как и когда вместо хуесосания
спинку твой, друг, мне погладить кнутом...
И, следуя каноническому сюжету, Королева-мать, башмаков не износив, в которых шла за гробом своего бывшего ебаря, узнает о подобных душевных устремлениях сына. Причем узнает то ли от сына Полония, то ли от брата этой пелотки – Лаэрата. В конце концов, чтобы прекратить нарушение подобных безобразиев, ебливая мамаша сначала со скорбью сообщает о гибели Офелии, что, якобы она «старалась по ветвям развесить свои венки, коварный сук сломался, она упала в рыдающий поток», а оценив ответную реакцию слушающей публики, дает мелкому яд в бутылке из-под «7-up’а». Исключительно по причине материнской ревности. Но со словами: «Вот, Гамлет мой, — питье! Пей, сцуко, за мое здоровье!» Ну, а в эпилоге внезапно надвигаются критические дни, во время которых происходит братание Марцелла, Горацио, Фортинбраса, Розенкранца, Бернарда, Гильдестерна и Озрика под грохот китайских петард. Повсюду, не выплескиваясь, бурлит гавно, а оставшиеся в живых выше упомянутые герои, обнявшись, идут отмечать наступивший климакс.
Однако пора отвечать за всю эту хуергу, вымощенную буковками. И, вааще, аффтар, что ты, долбоеб хуев, отнявший у нас стока времени, хотел всем этим сказать в своем пиздатом эссе?
А вот что. Но исключительно для тех, кому хочется дойти до самой сути.
P.S. (Предположительно В.С. Высоцкий, 1979 г.)
«Казалось мне, я превозмог
И все отринул.
Где кровь, где вера, где чей Бог?..
Я - в середину.
Я вырвался из плена уз,
Ушел - не ранен.
И, как химера, наш союз
Смешон и странен.
Но выбирал окольный путь,
С собой лукавил.
Я знал, что спросит кто-нибудь:
"Где брат твой, Авель?"
И наяву, а не во сне,
Я с ними вкупе,
А гены гетто живут во мне,
Как черви в трупе».
Добавить комментарий