ВИНОВАТА ЛИ АЙШАТ? ОПЫТ ПРОЧТЕНИЯ ФОТОГРАФИЙ АМИРА КУРБАНОВА
Она всё также приходит и мучает меня по-ночам; в голове у меня зурна и барашки; я не могу сосчитать и одну малую отару – просыпаюсь в уверенности, что так же далеко от Дагестана, как был месяц назад.
Тем не менее, невротическое беспокойство вынуждает меня сказать пару слов. Случай свёл меня с Амиром Курбановым – шапочное знакомство в социальной сети вылилось в совместный кофе, поездку в автобусе и обещание встретиться ещё. Он живёт в Москве; я – в Санкт-Петербурге; но в голове у нас двоих – Махачкала.
Напротив друг друга: горький кофе – у него в маленькой чашке, у меня – в гранёном стакане. Салфетки. Разговор – нелепый – о книгах. Я с утра купил «Последнюю опись перед распродажей» Бегбедера, он – я не помню. Амир говорил про родственников, что, мол, приехал, надо повидаться – давно не виделись – не отпускают надолго – времени нет. Повторил дважды.
Амир – фотограф, хотя сам он не называет себя так, - «Я себя как фотографа вообще не идентифицирую, потому что это не дело, которым я занят с утра до ночи», - реплика в интервью Наиле Далгатовой для «Настоящего времени». Всё же – он фотографирует – то есть делает фотографии. Фотографии людей, в основном.
Его образы – это люди в хорошей и чистой одежде, часто – в больших очках – «на всё лицо»; эти люди позируют – то есть выбирают с помощью Амира такие положения, чтобы казаться наполненными смыслом – тем смыслом, каким заполняет их сам фотограф. Слова, сказанные Курбановым в том же интервью Наиле Далгатовой, - «В моей коллекции нет искусственных образов. Я не стараюсь из какой-нибудь простой девочки сделать кукольную звезду», - видятся, если не беззастенчивым фарсом, то некоторым лукавством.
Изображения, которые производит Амир, полны самоочевидных посланий – текст широко известен, он тиражируется многими, если не всеми фотографами, - «человек-это-красивое-тело-в-окружении-вещей-известных-марок» – эта нынешняя формула чувственного познания масс сформулирована как нельзя лучше через глянец этого фотографа.
Бесконечные перспективы фотографии; на переднем план – человек. Лицо. Руки. Плечи. Анатомический восторг – в тяжелых рамах одежды и окружающего пространства. Взгляд – в такую недосягаемую для зрителя пустоту, какую и представить, вероятно, невозможно.
Фотографии часто подписаны – этим достигается зыбкая попытка персонификации – не просто изображение, но случай, личное участие-разговор-встреча-контакт. Автор, вероятно, не просто накапливает «случаи творческой удачи», но оставляет их за собственной жизнью, соединяя предназначаемое для зрителя и некий личный опыт, который для смотрящего из вне – никогда не будет доступен наравне с автором.
Движение в кадре подчинено лишь одной задаче – передать имманентное состояние героя, его сиюминутный капризный порыв, иными словами, если онтологически происходящее на снимке не имеет смысла – оно чуждо бытовым переживаниям и не призвано ничего объяснять, то метафизически смысл любого кадра очевиден – он вынужден объяснять собственные неуверенности автора, доказывая самому себе очевидность жизни, а не смерти, собственную наполненность, а не пустоту.
Критический дефицит чувства индивидуальности, автономности, временной непрерывности, субстанциональности, наконец, собственной – автора – ценности – понуждает снова и снова копировать изображения людей, наделять их – посредством выбора моделей – определёнными признаками и качествами, которые, вероятно, в обыденной жизни этим персонажам не свойственны – отрешённый взгляд, скованность поз, откровенная артикуляция телесных желаний.
Характерно, что в нынешней культурной среде Дагестана эти образы наиболее востребованы – они воспроизводятся повсеместно, во всех источниках масс-культуры. Из некогда осуждаемых, они превратились в непосредственную реальность, в известный канон, без которого, как неожиданно выяснилось, невозможно дальнейшее осмысление собственной исторической памяти, статусов и ролей.
Мадина Каримова, критически осмысливая появление этих образов в нынешнем коллективном сознании Дагестана, приходит к ожидаемому выводу о появлении «поколения праздности», поколения молодых людей, главным атрибутом которых является яркая рубашка в цветочек, солнцезащитные очки и
неопределенные социальные занятия. «Мы рассекаем по городу на иномарках, купленных на родительские деньги, чтобы расслабиться от безделья. Мы сидим в кабаках, чтобы расслабиться от гонок на машинах. Мы караулим подъезд, чтобы расслабиться от кабаков. Откуда столько праздности у людей, находящихся, казалось бы, в возрасте самой большой активности?», - риторически спрашивает М. Каримова в статье «Дагестан гламурный». Этот вопрос – скорее не принуждение к ответу, но предложение диалога, который и невозможен и нежелателен сейчас.
Образы успеха, роскоши, праздного существования – всего лишь неуверенная попытка утвердиться там, где любое утверждение невозможно – в политическом и социальном смысле все образы жестоко ангажированы, сформулированы в практически единый канон и всякое значимое отступление от него – грозит не индивидуальной фрустрацией, но реальным лишением свободы.
Фотографии Амира Курбанова заканчиваются там, где и заканчиваются фотографии. Лишенные дополнительного смысла, они теряют свою необходимость сразу после того, как их увидел последний зритель. Нам предлагают иную реальность, на которую мы с радостью соглашаемся – она грезиться нам более реальной, чем парадоксальные перипетии собственной жизни. Весь смысл – только лишь в отстранении смысла; все символы – лишь в отстранении символизма обыденности.
Статьи и фотографии:
1.
2.
3.
Добавить комментарий