Юрий Табак. РАСПЯТИЕ В ЕВРЕЙСКОЙ ТРАДИЦИИ (полная версия)

В течение многих веков христианской эры символика распятия была табуирована для евреев. В отличие от христианского мира, где архетипы «Иисус», «распятие», «Голгофа», «крест» получили сотериологическое (спасительное) содержание, в еврейском религиозном сознании, на­оборот, они естественным образом ассоциировались со страхом, гонениями, страданиями и смертью. Если христианские канонические фигуры и сюжеты получали негативное толкование (имя Йешу считалось аббревиатурой слов йимах шмо ве-зихро — «да сотрутся имя его и память о нем») или пародийно инверсировались (см. еврейское контревангелие Толдот Йешу), то христианская символика зачастую табуировалась[1].

Христофор. Хорст Сакуловский. 1987 год

Однако в начале XX века произошел поворот, связанный со сложными процессами культурной интеграции евреев в жизнь окружающего христианского мира, волнами погромов, глобальными потрясениями, вызванными, прежде всего, первой мировой войной. Ряд еврейских поэтов и художников, прежде всего символистов, начали переосмыслять не только древнееврейские архетипы — Синай, Храм, Завет, — но и христианские, раскрывая их в контексте судеб еврейского народа. Как отмечает известный исследователь идишской литературы Дэвид Роскес, прежде неприкасаемая христианская топика стала для них не менее важным источником вдохновения, чем хасидский фольклор. Еврейский поэт-символист Дер Нистер (сб. «Мысли и мотивы», 1907) обращается к Марии с молитвой о рождении ее Сына, несмотря на ожидающую того трагическую судьбу: для поэта рождество Иисуса есть победа евреев и всего человечества над страданиями, Б-га над Сатаной, и Иисус мыслится как универсальный символ страданий и даже как искупитель, равный еврейскому Мессии. В повести Шолома Аша «Карнавальная ночь», действие которой происходит в Риме XVI века, когда евреи подвергаются оскорблениям в ходе папской процессии, Иисус соскальзывает с креста в соборе Св. Петра, чтобы стать одним из мучеников, а Мария присоединяется к матери Рахели, чтобы вместе ткать саван. Поэт Ури Гринберг рассматривает окопы второй мировой войны с вершины Голгофы. На картине Эфраима-Моше Лилиена 1903 года, посвященной мученикам кишиневского погрома, изображен распятый на кресте старик в талите, держащий свиток Торы, и его поддерживает ангел. Еще более пронзительное звучание приобрели для евреев христианские символы в свете Холокоста. В знаменитом романе Андре Шварц-Барта «Последний праведник», главный герой, которому суждено погибнуть в газовой камере, говорит об Иисусе — еврее и праведнике: крест, на котором он был распят, перевернули и использовали в качестве меча для уничтожения его соплеменников. На картине художницы Кэт Мюнцер «Мадонна с младенцем» младенца держит на руках еврейка из гетто с желтой звездой на груди. Широко известен также цикл распятий Марка Шагала[2].

( читать дальше )